Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

и должно быть у всех водителей мощных КрАЗов; нет и дяди Коли Бочкарёва, непревзойдённого жестянщика и шахматиста; и тёти Нюры, соседки моей, уже нет. Она всё ждала сыночка с Урала, всё в ясной памяти была – «что ж Витенька мой не едет?» – сползала в объятиях дочери Ольги, мелко улыбаясь и крепясь. Она ждала столько, насколько хватило сил, а ночью перелез через забор, через окно вошёл ко мне в комнату и, усевшись, закурив, кивнув понуро, внук «Мюллера» Эдик сказал: «Всё, бабушка – капут». И приехал Витенька с Урала, важный, как барин, в чёрной тройке, с цепью на животе, – ровно к часу, когда выносить, и стол поминальный заказал в ресторане на сто персон, а в том селе Каюки, где завещала мать, – лучшее место на кладбище, недалеко от святого источника и церкви Николая чудотворца из красного шлифованного кирпича, которую обещал как архитектор местным властям отреставрировать. Золотым сентябрьским днём сквозь берёзовую рощу, как сквозь райскую кущу, плыл под моим плечом подхваченный вафельным полотенцем гроб с телом рабы божьей Анны. Как любила её природа, какая была в тот день синь в небесах! И зеркально светили в глаза и отражались в них, грустных, белые стволы, сухие листья лежали на песчаной тропе, как золотые скорлупки, и казалось, не было то действо мрачным шествием к погребению, расставанием, а было торжественным обретением благости, очищением…

Помянули мы, кроме всех, ещё одного родителя, отца двух взрослых уже детей, по фамилии и имени Бахтин Вова, мальчика с потными ладонями, блондина в очках, с голубыми глазами, один из которых смотрел всегда в переносицу. Вова был влюбчив, и мы на уроках, соревнуясь, сочиняли стихи девочкам. Вова подавал мне записку, и я разбирал неуклюжий почерк, читал с восхищением придуманное им за урок для очередной возлюбленной.

Твои глаза – как два тумана,

Полуулыбка, полуплач,

Твои глаза – как два обмана,

Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,

Полувосторг, полуиспуг,

Безумной нежности припадок,

Предвосхищенье смертных мук.

О, как я завидовал ему! Сколько чудных, не совсем понятных ещё для отроческого сознания, но потрясающих фраз! Какие они необычные, откуда он эти удивительные слова только берёт! Я смотрел на Вову другими глазами, я осматривал его уже как прижизненный памятник.

Я ещё не знал тогда творчества Николая Заболоцкого. А Вова продолжал удивлять шедеврами:

Я склонюсь над твоими коленями,

Обниму их с неистовой силою,

И слезами, и стихотвореньями

Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,

Дай войти в эти очи тяжёлые,

В эти чёрные брови восточные,

В эти руки твои полуголые.

Ах, милый Вова!.. Сколько бы я отдал сейчас, чтоб вернуть хотя бы одну твою бескорыстную ту минуту, улыбнуться в те твои голубые глаза, скромно косящие, стыдящиеся твоей гениальности. И как жаль твоего папу, ещё здравствующего, потерявшего своего единственного мальчика. Я помню, как он любил тебя, как заботился о тебе, как стоял он в школьном коридоре, стыдливо мял в руках зимнюю шапку в ожидании учительницы, которая вызвала его по причине неуспеваемости сына. И порой кажется, что он всё ещё там и стоит, с этим головным убором в руках, мятым, как половая тряпица, высокий и крепкий, на тебя не похожий, и неуклюже, на век, озадаченный: «Как же это так случилось, что мой мальчик стал первый?.. Ведь он всегда был среди отстающих?» И все они там, в том коридоре, в день родительского собрания мерещатся – и Алевтина Аркадьевна, и дядя Коля, Галин отец, и Мишкин, и Петькин, и Толькин, и мой. Неуклюжие, в зимних одеждах, мокрой обуви, с шапками в руках, плешивые, взлохмаченные или седые, скованные и сбитые с толку шибающими ароматами духов молодых, грудастых училок, пролетающих на летних высоких каблуках, и пристыженные за нерадивость детей судейскими взорами Салтыкова-Щедрина, Чернышевского и колючеглазого, как языческий дед Мороз, бело-косматого, будто свитого из январской вьюги, Льва Толстого, – глядящих с укором с настенных портретов – там, в крытом оранжевым паркетом коридоре, в звонкой вотчине нашего детства…

Вот и мы сидели. Пили чай. Возможно, наши дети нет-нет да и задумывались когда-нибудь о наших будущих кончинах, как бы они нами не дорожили. И ведь невдомёк им, нашим деткам, что мы, будучи сейчас уже старше своих родителей тех лет, всё ещё верим, что по-прежнему молоды, что всё у нас впереди. Да ведь и вправду, мы ещё и не жили.

Прощаясь, Наташа бойко подтянула трико и по очереди обняла нас, поцеловала в щёки.

Быть может, я изжил свою гордыню, и если не изжил, если даже она перешла в свою высшую фазу – простетскость, у порога у меня вырвалось:

– Наташа, скажи… Если бы я бегал за тобой, как идиот, стоял под окнами, был бы кудрявый и пел под гитару, писал стихи, вышла бы ты тогда за меня?

Она выгнула ладонь с глубоко подрезанными ногтями и тяжело, по-мужски, похлопала меня по плечу:

– Если б кудрявый, вышла бы!

Я спускался по лестнице с чувством потерянности. Господи, а не по ней ли я скучал все эти зрелые годы, не её ли мне не хватало? Прожита целая жизнь, у неё своя семья. И мне почему-то стало обидно на неё за то, что её взрослые дети понятия не имеют и не могут хотя бы даже предположить для себя других родителей, чем те, что у них есть.

Октябрь, 2006

Джей Ло и калоши

Было слякотно, грязно, и уже совсем стемнело, когда Дрона подхватили под руки. И сразу стало легче шагать. Благодарно склабясь, он повернулся к провожатому – в прыгающей мгле увидел рога, хорошие высокие рога, загнутые назад. Вдруг поскользнулся – хотел было схватиться за них, как за сук… но сбил чужую фуражку в грязь.

И получил в бок копытом.

– Уф-ф!.. Я ж только за рог хотел…

– За чё?

Его ещё раз лягнули.

Привели в преисподнюю, бросили на пол. Он так и лежал, как бросили, сопел, не разлипая тяжёлых век.

– Так чего ты хотел?

– За рог схве… схва…

– Значит, милиционеры – козлы?! – закричали сверху.

Дальше он не помнил.

Под утро разодрал глаза – и будто прочь отлетела навязанная галактика. В мороке пробила сознание яркая вольфрамовая нить. Зелёные стены, топчаны, полуголые мужики. Валяются, как