Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

дверь и увидел вчерашнего капитана. Теперь тот сидел за столом, и Абдулыч мог его разглядеть: примерно одних с ним лет, погоны обветшалые, судя по возрасту – полжизни в этом чине, и потому нет интереса пришивать новенькие; лицо капитана показалось даже знакомым.

Офицер потянулся к каким-то бумагам, взял, пододвинул к краю стола.

– Вот подпишите… Здесь и здесь.

Сергей не глядя подписал.

Капитан оторвал бланк, протянул:

– Идите в банк, тут, за углом, заплатите и чек принесите сюда.

Абдулыч глянул: в бланке значился штраф… на восемьдесят рублей! В те годы штраф минимальный.

Он обратил непонимающий взгляд на офицера…

– Быстрее, – сказал тот, не поднимая глаз, – через двадцать минут мне ехать.

Когда Сергей получил права и, от растерянности забыв поблагодарить, шагнул к выходу, схватил ручку двери, но вдруг обернулся – и чёрт знает что было написано на его лице!.. капитан закричал:

– Уходите быстрее!

Он стал жить на подмосковной даче возле местечка Чёрная Грязь. Говорят, Екатерина II, путешествуя из Петербурга в Москву, выходила здесь из кареты на горшок и, увидев торфяную жижу, воскликнула: «Ах, какая чёрная грязь!» Отсюда, мол, и название.

Почвы в тех местах действительно пучинисты, разухабисты поймы рек. Если рыть котлован для дома, в него сразу проступит вода, как в днище рассохшейся лодки. В котловане можно купаться, а если махнуть рукой, из разочарованья, из лени, или если тебя подстрелят, то в память о тебе останется дикий пруд, зарастёт камышом. И станут в той прозрачной воде плавать лягушки, изящно раздвигая длинные, как у акселераток в мальдивском бассейне, ноги. Мальчик наловит в соседнем водоёме пескарей, перенесёт в бейсболке и выпустит в пруд – на разводку. Чтоб на следующий год рыбачить прямо с огорода и выудить ту самую рыбку, а может, даст бог, и леща! – ведь неисповедимы ходы подземных ключей, сообщающихся с океаном! Ведь возьмёшь здесь в руки геологоразведочные веточки или проволоку, шаг шагнёшь – так и закрутятся, как сумасшедшие: копай колодец здесь, можешь там, – богат будешь пресной водой! Той самой, за которую в пустынях обещали пленниц, верблюдов, коней!

Абдулыч привёз на новое место рыболовные снасти. Но не рыбачил. Иногда поднимался на чердак, раскладывал бамбуковые удилища, очень старые, с пожелтевшей лесой и ржавыми крючками, на которых ещё угадывались останки навозного червя. Вспоминал рыбалку в высоких резиновых сапогах, которые вдруг сплющит вода, будто ударит сом, в садке на траве – разинутые в муке рыбьи рты, предсмертные рыбьи крики…

Зимой, когда долго нет снега – до января, а мороз губит всё живое на земле и под землёй, лёд на мелких прудах взбухает, упираясь о дно. Становится выпуклым, как стекло лупы. Плющит оборотной стороной о дно и плотву, и растения. Котлован же, вырытый под дом, глубже, – не оставит далёким палеонтологам скелеты отпечатанных особей, кроме ржавых узоров на пластах серой глины, – то ли от сгнившей сетки-рабицы, то ли от кольчуг загнанных в пойму и утопленных близ столицы ратей. И долбят рыбаки пешней лёд на огородах, сверлят буром – и сидят, сидят у своих крылец, будто на великих реках…

Такими рождественскими утрами в валенках и тулупе он располагался на высоком крыльце с чашкой кофе в ладонях, жмурился и цедил коричневую кровь тропиков. Запах щекотал, как веточкой, ноздри. Лес гостем входил к нему на двор берёзами и наряженной в честь Нового года ёлкой, которые он посадил. Среди них берёзка – ровесница дому: копая фундамент, увидел кустик величиной с травинку, ковырнул, бережно отнёс в ладонях в сторонку, усадил в ямку, примял и каждый год обрывал вокруг буйную поросль… И вот выросла красавица!

Первые месяцы лета были знойными и колючими. Но ласкал август, тихий и мягкий, с чуть вянущей листвой, словно зрелая роскошная женщина с лёгкой проседью. Соседи уже снимали в парниках помидоры. Ночи становились прохладными. За лугом, на той стороне речки, как батальоны, притаились туманы и готовы были выдвинуться к пойме.

По утрам Абдулыч обматывался полотенцем и шёл к купели, сложенной из брусьев. Опускаясь в ледяную воду, смотрел на лягушек, раскачивающихся на дощечках, нарочно брошенных, чтобы они сидели на них, как моряки в утлых лодках. Прежде лягушки его пугались, ошалело бросались в стороны и, растягивая ляжки, уползали в щели. Теперь мало обращали на него внимание, жмурясь, поглядывали, как он окунался, и, кажется, даже испытывали наслаждение от усилившейся качки. Взяв дощечку, он катал их по глади купели, и они не возражали.

Звукорежиссёр Коля тогда сломал ногу, лодыжку, её загипсовали. Как раз у него гостила мать, ещё прочная женщина 83 лет. Коля, полулёжа на диване, стал командиром для всех домашних и гостей. Маршальским жезлом были костыли, которые лежали у него на груди. Из присутствующих больше всех суетилась его матушка, только и ловила глазами, что хочет её 60-летний мальчик.

И глядя на это, Сергей вспоминал о своей матери. А когда играли «Рио-Риту», невольно отворачивался в сад, в полутьме различал мураву под яблоней – и опять ему виделись в танце двое влюблённых, прошедших войну, – сержант и стройная девушка с густыми волосами на плечах.

«Наверное, опять поёт в одиночку и вяжет мне оранжевые варежки», – думал он.

Мать распускала всё, что привозила ей из поношенных вещей родня.

– Да ты с ума сошла! – говорил Абдулыч по приезде, когда она показывала ему огромный красный берет с петлёй и помпошками на макушке.

– А что? – вскидывала брови. – Как раз в бане париться. Примерь уж!

Она стала вовсе старенькая, ростом ему по грудь, вся седая, сухонькая. Сидела на диване, сверкая спицами, и о чём-нибудь рассказывала.

– Вот слушай дальше. Закончил он гражданскую в чине офицера. Я маленькая была. Помню, он сушил на завалинке свою полковничью шинель, папаху. Сапоги пропитывал печной сажей. Дёготь не любил.

– Он у нас, – улыбался Абдулыч, – кажется, поручиком был.

– Сначала – да, поручиком, – говорила невозмутимо, – выполнял поручения царя. Это когда охранял его в Ялте. Они по Чёрному морю на лодке катались. У-ух! Тридцать три гребца! Все в папахах, а погоны!.. – мать вскидывала и крепенько сжимала в воздухе кулачок, – как жар горели! Те гребли, а папа сидел возле царя. Я там была, в Ялте-то. Это в каком году?.. В 62-м! Они гребут, а папа – управляющий. Рулём управляет. Царь любил, когда папа пел. Лодка летит, качается. А папа поёт: «И княжну свою бросает в набегавшую волну». Тогда у царя дочка родилась. Не дочка, а не знай кто. То ли лягушка, то ещё что, – мать принагнулась над вязанием,