Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

никогда не скажет просто – «аспирин». Причём, неверно выговаривая слово «ацетилсалициловая», он выпустит на подбородок пузыря три. И, ожидая похвал, собирая верхними зубами с подбородка влагу, сообщит, что, несмотря на болезнь, на дежурство он сегодня выйдет.

– Дай бог, Боря, дежурь, дежурь, – поощрит старушка.

И вечером Борю можно встретить на улице в одеянии доктора. Белый балахон, стянутый на спине множеством завязок, колпак с вышитым крестиком на лбу и медицинский чемодан с крупным красным крестом на белом кругу. Держа чемодан на отлёте, озабоченно клоня голову на сторону, Боря промчится мимо всякого прохожего, не преминув бросить при этом:

– Гнойное воспаление тдахеи! Каждая минута додога!

А в форме милиционера он дежурит у взъезда в посёлок Калуга – на «Углу», в перекрестье улиц Калинина, Вишневского и Кирпично-заводской, где хлебный ларёк. Там он и живёт в деревянной двухэтажке.

Боре нравится, что ему подчиняются большие грузовики. Вот он вскидывает руку с жезлом. Сбросив скорость, сразу чалит к тротуару самосвал. Шофёр откидывается на сидении, ощупывает в грудном кармане документы, послушно вылезает из кабины, направляется к Боре, протягивает права. Шофёру немного не по себе оттого, что гаишник небрит, неряшлив и ходит уткой.

– Я правила не нарушал, – говорит он хмуро.

Боря между тем шевелит бровями, рассматривает документы. Затем возвращает. Но вдруг выражение лица у него становится жалким, заискивающим.

– Айда, поддочим, – говорит Боря.

Однажды зимой Боря ушёл в лес и не вернулся. «Гаишника» не стало. И, как нарочно, пошли на том углу аварии, погибла даже наша школьница, вошла под летящий прицеп. И все задумались: а ведь при Боре такого не было!

Не важно, какой «гаишник» стоит на трассе, фанерный или юродивый, – результат один: на данном участке падает процент аварийности.

Лет через сорок после тех событий майским солнечным утром ты ехал на «Жигулях» из Москвы в Казань. В Нижнем Новгороде есть сложный круг и внезапный поворот вправо. Если прошляпишь, уедешь в Саранск. Замешкавшись на нём, вспоминая карту, лихорадочно соображая в сумятице утреннего движения, правильно ли едешь, ты увидел вдруг в солнечном снопе гаишника. Пригнувшись, тот шагал вполоборота у края шоссе и поводил жезлом. «Чёрт! – подумал ты, – ремень!..» Мигом пристегнулся и, щурясь от яркого света, поднял глаза. Гаишник всё шёл бочком, выпуская из подмышек вспышки солнца, вглядывался в салон… И ты разглядел наконец доброжелательную улыбку, сощуренные глаза, беззубый рот, из которого свисала густая слюна. Жезл его указывал: да, да, ехай прямо, туда, туда! Гаишник был в плетёнках, вместо галстука торчала меж лацканов пиджака то ли манишка, то ли нагрудник, какой надевают детям, когда кормят кашей.

«Царство тебе небесное, Боря! – подумал ты в восторге. – Дело твоё живёт!» И стало вдруг хорошо, весело! Истосковавшийся по родине, по родным местам, по детству, ты счастливо прослезился.

Ещё хорошо с крыши стрелять из рогатки. Рогатка, как и «московка», вещь сезонная. Время её – весна! Когда в роще белеет снег, на железной дороге открываются проталины. Там вы собираете голыши.

В птиц ты не стреляешь, не смеешь. Хотя можешь свинтить любую мишень, издали раскрутить в саду флюгер.

Когда оттянешь авиационную резинку до плеча, пальцами зажав голыш в кожаном мешочке, и вдруг отпустишь, – при ударе о кирпичную кладку голыш разлетается в пыль. Если голыш гранитный, то выщербит кирпич, как свинцовая пуля.

Рискуя выбить друг другу глаза, вы будете в многоквартирном строящемся доме устраивать гангстерские перестрелки, охотиться друг за другом из комнат и окон, как снайперы. Голыш попадёт тебе в щеку и расшатает коренной зуб. Но это будет позже, в классе седьмом.

А пока ты помнишь другой майский день. Ты бредёшь по улице, одинокий, отягощённый бездельем третьеклассник. Мимо на велосипеде едет Сашка Берулинцев, стиляга в узеньких брюках. Крутит себе педали, давит сиденье упругой задницей… Чёрт тебя дёргает – и ты оттягиваешь резинку за ухо… С ужасом видишь: руль велика круто идёт вбок, колесо встаёт поперёк, будто велик ломает шею. Сашка скачет, высвобождаясь из падающей рамы, звенят спицы и ключи в подсумке. Перегибаясь и морщась от боли, парень хромает в твою сторону, придерживает рукой зад, будто из него хлещет кровь.

За твой поступок сходу награждают затрещиной. Или дают такого пинка, чтоб долго помнился несмолкаемой арией копчика.

Если бы Сашка это сделал, ты бы его возненавидел на всю жизнь. Даже с учётом того, что вскоре он погиб.

Он подходит и склоняет над тобой мускулистый торс.

– Что с тобой сделать? – спрашивает строго.

Ты молчишь. Ты сам не понимаешь, зачем выстрелил. Как заворожённый, глядишь на его красивое лицо с голубоватым отливом щёк. Сашка десятиклассник, уже бреется. Он хороший парень, нравится мальчишкам. Но зачем ты выстрелил, объяснить не можешь даже себе.

– Я тебя накажу так, – решает он, – сломаю твою рогатку.

Не отрывая от него глаз, ты прячешь рогатку за спиной, как жадина булку с повидлом…

Сашка теряется. Пальцами охватывает подбородок. Наказывать как-то надо.

Наконец он находит выход.

– Хорошо. Сделаем так, – говорит назидательно. – Дай мне слово, что это в первый и последний раз!

Молчание.

– Ну?

Ты киваешь.

«Смерть забирает лучших!» – говорили на кладбище.

Сашку убили, когда он ждал девушку на том самом «Углу», в перекрестье улиц Калинина и Вишневского. Уголовник, придравшись, ударил его ножом в горло, в сонную артерию. Зажав рукой рану, Сашка вошёл в телефонную будку, чтобы набрать «скорую», и там умер. Он всегда был спокойным парнем, не пил, его обожали друзья. Хоронили всем посёлком. Потрясение ощущалось в самом воздухе. Тебе стало тогда страшно и неинтересно жить…

Нет, ты не был безнадёжным ребёнком. Как, например, двоечник Колька Михайлов. За узкий лоб, выдвинутую вперёд челюсть его на улице кто-то из взрослых прозвал Первобытным. В классе же это прозвище к нему не применялось, так как в школе была своя Первобытная. Училка истории в старших классах, у ней сильно выдавалась вперёд нижняя челюсть и были маленькие глаза. Валентина Ивановна получила эту кличку от жестоких подростков ещё задолго до прихода Кольки в школу, и он не имел права так называться. Его статус был ниже – Обезьяна.

Кольку нещадно лупила заполошная мать. Маленькая, толстая, в плюшевой тужурке и платке, повязанном по-бабьи, с загибом у висков, она закатывалась в наш класс. Стерев пальцами с уголков рта слюну, вскидывала такое же, как у Кольки, обезьянье лицо и вопила, обращаясь то к нам, то к учительнице: «А чо с ним делать? Бьём его с отцом, а он орёт и прыгает, как мячик. А назавтре – опять!..»