Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

– Фил, ну чего, как сам?

Позвоночник вытягивался струной, мышцы сами напрягались, силой Фил заставлял себя расслабиться.

– Да нормально вроде.

Он перекидывал в пальцах ручку, и неплохо получалось, к удивлению его; Шутов перекидывал чётки, они смотрели и молчали, но друг на друга не смотрели. По шутовской щеке ещё текла нехорошая, трупная синева. Не сошла за три недели.

– Слышь, Фил, в натуре. Ты вот что. Мы с тобой поскубались мало-мало, да и хватит. Ты нормальный пацан, давай мир так что.

– Давай.

Фил такое уже видел – какой-нибудь гопарь подходит, мирится, протягивает тебе руку, и ты ему, как дурак, а он её так сожмёт, что слёзы из глаз, и тогда пиши пропало, всё заново повторится. Так оно и затевалось для того, чтобы всё по новому кругу. Шутов протянул руку, Фил раздумывал, Шутов ждал, не отводя глаз и не улыбаясь. И Фил протянул руку тоже. Шутов сжал её крепко, но не слишком, и не шевелил кистью, ломая кости. Это было всерьёз. Татарчуков появился за шутовской спиной, качал головой и шевелил землистыми губами. Удивлялся.

– Фил, короче. Сейчас звонок уже будет. Приходи после шестого за гаражи, мы там с пацанами курим. Побазарим, что почем.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

После шестого за гаражами, у западных ворот школы, собралась большая толпа – она всегда там собиралась, Шутов никакой тайны не открыл. Он ждал Фила, отделился от прочих, положил тяжёлую руку на Филово плечо, они отошли в сторону.

– Слушай, на хер тебе этот цыган, садись ко мне.

– А Кабанов? – Это было, конечно, в лоб. – Ты ж с ним вроде сидишь.

– Не стату я, подвинется. Ты вот что. Давай как бы всё забудем, ты никому ничего не говоришь, я тоже. Фил, ты нормальный пацан, правда. Тебя, кстати, как называют-то – Фил, Филипп?

– Фил.

– Ну и пучком. Договорились?

Дедушка весь тот вечер сидел над бабочками – чистил и разглаживал блестящий труп, одной рукой придерживая другую, чтобы не дрожала. Фил, зайдя в комнату, склонился над ним – он никогда не видел, как бабочек готовят для экспонирования, как расправляют крылья и ноги, насаживают на булавку, кладут под стекло. Дедушка сказал:

– Отойди, не загораживай свет.

Фил отошёл. Дедушка повернулся к нему:

– Интересно?

– Да. Я никогда не видел.

– И не увидишь ещё, такое редко увидишь. Раньше многие бабочками занимались, Набоков, например, был такой… теперь никому не до того.

Фил хотел что-то спросить, но не сразу вспомнил что. Вспоминался цветочный магазин, розы с обломанными шипами и та капустница на кусте сирени. Все это неудержимо пахло ею, потому что её в этом во всём никогда не было.

– Тебе их не жалко?

– Кого?

– Бабочек. Они же… живые вроде как. Мы на зоологии проходили, у них нервы там, сердце…

– Ты ничего не понимаешь. – Дедушка не ругался, скорее задумался как-то, указал на диван костлявой рукой. – Сколько она живёт, имаго? Месяц? А тут видишь, вечно, это же не просто коллекция – висят себе на стенах, – на них всегда можно смотреть и любоваться.

– Я бы не смог их убивать. Всё равно. – Фил знал, что этого не стоит говорить, и ругал себя за это. Может, перемирие с Шутовым так сказалось, и он почувствовал себя свободно, расслабился и тут же ошибся снова. Он не умел по-другому, он ни на что не годен.

– Как же ты всех осуждать любишь. – Дед осклабился, оскалился; да, всё сбылось в точности. – Люди не дураки, как ты думаешь, они знают, что делают. Сначала надо сделать что-то, потом судить. И не говори мне, что ты девятиклассник. Люди в твоём возрасте мировые рекорды ставят, поют, танцуют, не знаю. А ты – в школу, из школы…

Время шло, но она ему не снилась. Зато часто снились бабочки – те самые, что висели на стенах, над жутковатыми латинскими надписями. Они шевелили крыльями, усиками, ногами, но не могли, ни одна не могла сорваться с энтомологической булавки, пробить стекло, улететь, даже не потому, что мёртвые не летают, – стекло было прочное. И Фил просыпался, отирал рукой лоб и шёл по своим делам, но бабочки никак не покидали голову, не могли проломить череп и разлететься, кости были прочные.

Время шло; Шутов сдержал своё слово, его миньон Кабанов испарился на шестую парту, на Камчатку, и Фил занял место точно по центру класса. После школы все шли за гаражи, и они шли за гаражи, Шутов курил и многие вместе с ним, все что-то обсуждали, но Фил всегда молчал. Слишком страшно было – сморозить глупость, выставить себя на посмешище. Молчи – за умного сойдёшь. Если они с Шутовым были одни, было легче, свободнее. Говорили о чём-то – и с чего вдруг только темы находились? Как там, от делать нечего друзья? Ну-ну. У Шутова-то не было недостатка в товарищах. С чего бы к Филу такое внимание? Он так и не мог ответить себе на этот вопрос, всё было не так, нелогично и нелепо. Шутов даже списывал редко – смотрел в Филовы тетради, иногда просил что-то разъяснить, но списывал редко. Получал свои тройбаны, четвёрки иногда, но списывал редко. Фил разъяснял Шутову, о чём тот просил, и пару раз ловил себя на мысли, что сам хочет предложить помощь, но сдерживался, не лез. Он не знал, как это работает, но знал, что он – не обслуга, у Шутова таких полкласса, станет прислуживать – всё закончится. И не лез.

Глава XIII

Ещё он понял, когда-то тогда же, что пора начинать курить. Он не хотел, он много читал и слышал о вреде курения, не хотел. Но тут его никто не спрашивал – если он хочет продолжать общаться с Шутовым и его тусовкой, придётся как они быть, придётся, хоть в этом немногом. Умеренность и аккуратность, лопай что дают, сиди и не рыпайся, все курят, и ты кури. Она тоже была в этом, вернее, её не было в этом, она бы никогда не начала курить, так что за табачным дымом она никогда его не достанет, ты никогда меня не достанешь в этом зловонном тумане, которого так боятся некурящие.

Весь день лило как из ведра, противно, пронзительно и визгливо капало на рубероидные шубы крыш; город, улицы были блёклые, как мокрая, извалявшаяся в помойке собака, и пахло псиной. У школы, прямо