Кайрос - Дженни Эрпенбек

Сколько должно пройти времени, прежде чем война завершится? «Наивными» назвала Ингрид пражских реформаторов тогда, в 1968-м, незадолго до того, как советские танки заняли Вацлавскую площадь. Ты еще не забыла? Ведущая новостей в эту минуту еще раз повторяет число китайских жертв, по разным оценкам, от двух до трех тысяч. В Китае пытаются удержать то, что в это время распадается в социалистических странах? В июле умер Громыко, умер и Янош Кадар, русские выводят войска из Афганистана, кубинцы – из Африки, позавчера на австрийско-венгерской границе состоялся так называемый Европейский пикник, – по крайней мере, у них есть чувство юмора, сказал Ханс, но Ингрид было не до смеха, – который венгры устроили, желая проверить, точно ли Советы, как обещали, не станут вмешиваться, если граница будет открыта. С какого момента цена становится слишком высока? Может быть, Горбачев, заявляя о «свободе выбора», думал о том, что Ленин писал в своих философских тетрадях: «Стихийность движения есть признак его глубины в массах, прочности его корней, его неустранимости, это несомненно». Однако здесь, к сожалению, пока ничего не говорится о качестве подобного стихийного движения. В конце концов, Гитлер тоже пришел к власти на выборах. В любом случае тошнит от заявления Кренца, говорит Ингрид, что демонстрации в Пекине есть-де не что иное, как «контрреволюционные беспорядки, решительное подавление которых для восстановления порядка было оправдано». От двух до трех тысяч убитых. Только представь себе, если бы такое случилось у нас, здесь? В таких переменах всегда кроется фатальная ошибка, говорит Ханс, ведь механизм ниспровержения запускают одни цели, а в процессе зачастую достигаются совсем другие. А ведь именно ниспровергатели с так называемыми благими намерениями часто даже не подозревают, какие силы разбудили и кому освободили путь. Мне тоже не нравится, говорит Ингрид, что от нас сбегают наши собственные соотечественники, но насилием же ничего не решить. Только теперь Хансу снова приходит в голову, что она беспокоится о Людвиге. Может быть, мальчишка наконец позвонил? Нет. Людвиг вот уже полторы недели отдыхает со своей подругой на Балатоне, надеюсь, думает Ханс, он все еще на Балатоне. Может быть, он с западногерманским паспортом в кармане уже бродит по Мюнхену. А знал ли он, Ханс, что, собственно, происходит в душе у его сына? Он хочет изучать философию, но отказался подписать обязательство отслужить перед поступлением в университет три года в армии. Глупо, но понятно. Хансу в свое время повезло, он принадлежал к числу молодых людей так называемых «белых годов рождения», находился в призывном возрасте, как раз когда одна армия упразднялась, а другая еще не была создана. Стоит ему вообразить, что им командовал бы какой-нибудь мещанин, а он бы поневоле подчинялся, и ему делается не по себе. Может быть, Людвиг все-таки пошел в него? Так или иначе, позавчера венгерскую границу открыли, и восемьсот человек просто перешли в Австрию, а спустя несколько часов границу закрыли снова.

Катарина вместе со своей хозяйкой и еще двумя пожилыми крестьянками сидит в своем съемном жилище перед телевизором. Бо-о-ом: говорит и показывает первый канал немецкого телевидения, новости дня. На экране снова мелькают беженцы из ГДР на границе: с одним рюкзачком-то, как они себе это представляют? А зима придет, что они делать-то будут? Им ведь тоже не сразу там все дадут. За новостями следует реклама: власти для пропаганды должны народ туалетной бумагой заманивать, иначе проиграют. Социалистические крестьянки смеются. А ток-шоу эти вы тоже смотрите? Вот они интересные, столько всего узнаешь.

Снова оставшись одна у себя наверху, Катарина еще раз открывает маленький блокнотик и записывает: «На прощание Ты сегодня так чудно поцеловал меня, в лесу, на боковой тропинке, под ветром».

Позднее она убивает в погребе трех женщин. А виновата в этом погребная мокрица, которая в ней обитает. Она также виновата в том, что Катарина ест сырое мясо. Дело расследуют. Кто-то приносит ее сумку, там лежат два носовых платка и копировальная бумага, на которой различим текст, и речь в нем об убийстве и крови. Тем самым вина ее доказана. Слушание дела призрачное, воспоминания о белых телах в погребе неясные, расплывчатые. И никто не догадывается, что она еще не избавилась от этого существа.

Знаешь, говорит Ханс на следующий день под соснами, сегодня ночью я был с тобой во Франкфурте. Твой любовник был там, и ты, конечно, и я, к сожалению. Мы втроем сидели в театральном буфете, это было ужасно. Что Катарине на это ответить? Что вообще сказать? Зачем вообще один человек говорит с другим? Почему бы просто не помолчать, пусть воцарится тишина.

II/19

Огромным диском проплывала луна в небесах рядом с ними, а единственным прохладным местом в эту августовскую ночь перед самым началом лунного затмения оказался правительственный квартал. Там они гуляли, и в поле видимости спящего здания ЦК срывали с дерева большие зеленые кислые яблоки, и потом ели, сидя на правительственном газоне. Ночью, три недели тому назад, в двух шагах от ее детства.

Тогда в кармане у нее лежало шестистраничное письмо, плюс двухстраничное дополнение, где говорилось, что она уже не понимает, как им быть дальше. Что она еще ждет чего-то, но чего, она и сама не догадывается. Там говорилось: «Казалось бы, ты должен меня знать, но снова и снова демонстрируешь, что по-настоящему знать меня не хочешь». Они еще не успели встать с правительственного газона, как она отдала письмо Хансу. Однако он прочитал его только спустя три недели и целый прибалтийский отпуск.

В его ответном письме говорится: «праздновать одиннадцатое число каждого месяца, отмечать которое в память о нашем прежнем счастье мы снова начали только с апреля, нам явно придется недолго, как ни больно мне это признавать. Слишком целенаправленно», пишет он, «два года тому назад, в сентябре, да и потом, принялась ты разрушать все эти одиннадцатые числа». А еще в его письме говорится, что он вскоре непременно передаст ей следующую кассету, иначе он не сможет справиться с разочарованием. Перед внутренним взором Катарины внезапно возникает время, описывающее дугу с апреля по сентябрь. В апреле зародилась надежда, в сентябре она уже снова угасает. Перед ее внутренним взором время также описывает дугу между тем вечером, когда она, сидя в полнолуние на правительственном газоне, передала Хансу письмо, и тем днем три недели спустя, когда он наконец прочитал его и ответил. В каком-то сентябре он показал ей кого-то на фотографиях со своего пятидесятилетнего юбилея, средним пальцем правой руки, пожелтевшим от никотина, в каком-то другом сентябре она корчилась на полу во франкфуртском вокзальном туалете, а в еще каком-то сентябре они