Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

— Вы морочите мне голову! — перебил ее Рудич. — Рассказываете сказки. Впрочем, меня не интересует, зачем вам деньги. Зачем — это не проблема. Проблема — как.

— Допустим, — ничуть не стушевалась она. — Но вы напрасно выпускаете коготки. Допустим, я вам разрешу пить водку фужерами. Какой же это будет деловой разговор?

— Я вас слушаю, — проронил Рудич враждебно.

Разумеется, надежней было бы кооперироваться с человеком твердым, волевым, но где такого взять? Она невысоко ставила мужчин, которые при виде рюмки теряют уважение к себе и окружающим. Рудич был в этом слабоват — ей много не требовалось, чтобы раскусить его. Но вместе с тем она подумала, что слабость подобного рода — если подойти умеючи — может быть с успехом используема.

— Вы говорили, у вас тут, в Речинске, широкий круг знакомых. Есть ли среди них, — спросила она, — люди особого сорта, которым всецело доверились бы?

Рудич тосковал и слушал ее невнимательно.

— Так уж и быть, рюмку разрешаю, — сказала она.

Он налил себе мгновенно, выпил одним глотком и, насадив на вилку розоватый ломтик рыбины, теперь уж не поспешая, спросил:

— Каких людей? Какого сорта?

— Ну, спекулянтов, — сказала она.

— Да я и сам спекулянт, — улыбнулся он лучисто.

Она простила ему эту улыбку — почему бы и не подурачиться, — но, глотнув из рюмки, не опуская ее, ждала ответа. Он пожевал рыбину, закурил, сказал, что люди, которых она подразумевает, найдутся. И добавил, глядя, как уплывает табачный дымок за перила веранды:

— Только я в посредники не пойду. Порекомендовать берусь, а там уж выходите на прямую связь.

Он, видимо, вообразил, будто она собирается через кого-то сбывать дефицитные шмотки или еще что-нибудь, будто ищет подручных на барахолке.

То, что она задумала, было грандиозно и обещало такой барыш, который ему и не снился.

— Вы меня не поняли, — сказала она, отпивая из рюмки, но не чувствуя, что пьет, потому что возбуждение, тщательно скрываемое ею, было покрепче этого питья. — Я имею в виду красители, о которых мы с вами вскользь уже говорили.

Он тупо уставился на нее — знал бы, как уродует его это!

Облокотившись на стол, она не опускала рюмку, держала так, глядела сквозь рюмочное стекло.

— Не помню кто, но кто-то знаменитый, сделав великое открытие, воскликнул: «Эврика!» — сказала она. — Я пока воздержусь от восклицаний.

Тупость на лице Рудича сменилась холодной угрюмостью.

— Правильно, советую воздержаться. — Сбросил пепел вниз за перила веранды. — Это дело пахнет керосином.

Она презрительно усмехнулась:

— Помнится, в пятом или шестом классе у нас бытовало такое выражение.

— С тех пор, — сказал он, — керосином пользуются меньше, и этот запах слышен за версту.

— С тех пор, — отпарировала она, — настолько загрязнена атмосфера, такая загазованность, что вашего керосина никто не учует.

— А техника? — позлорадствовал он. — А профессиональный уровень? Какие сейчас капканы на самого хитрого зверя! Вы же понятия не имеете. Эврика!

— Умнеет не только охотник, — сказала она. — Зверь тоже умнеет.

Рудич наморщил нос, фыркнул скептически:

— С вашим-то умом!

— Вы, кажется, хамите? — Она глянула на него сквозь рюмочное стекло.

— Пардон. — Он потыкал сигаретой в пепельницу, притушил. — Не возражаю: вы умная женщина, но не по этой части. Вы, говорят, оратор, организатор, имеете должность, влияние, директорский оклад. Имейте! Руководите, проявляйте творческую инициативу, давайте сверхплановые прибыли. Вам мало?

— Мало, — вздохнула она.

— Мне тоже мало. — Он повертел в руках пустую рюмку. — И что прикажете? Пить из горлышка? Много — это тоже мало, если посмотреть на нас из космоса. Жизнь — это много или мало? Мало! Вот из чего надо исходить.

Будь он приятен ей, близок душевно, дружески, она сказала бы ему, что предпринимает эту отчаянную акцию не ради себя и своей жизни, которой, конечно, всегда будет мало — до самой последней черты, а ради детей. Когда она подумала о них, слезы навернулись у нее на глаза. Рудич не заметил.

— Если так рассуждать, вообще отпадает всякая инициатива, — сказала она, отвернувшись в сторону, словно бы любуясь закатом, уже бросающим отблеск на реку. — Вообще отпадают всякие дерзания.

Река стала кирпичной с изумрудными просветами, и тот же цвет кирпича примешивался к прибрежной клубящейся зелени. Обратным рейсом прошла по реке моторка, оставляя за кормой струящийся пламенный след.

— Дерзания! — скептически произнес Рудич, приунывший, меднолицый, с медными руками. — Тасуем карты, тасуем, тасуем, и все зря: в колоде-то ни одного козыря.

— А если я вам найду?

— Поймите, Антонина Степановна, простую вещь, — проникновенно заговорил Рудич. — «Эврика» дефицитна не только на рынке, но и у меня на складе. И у вас. Количество переходит в качество при массовом количестве. А коммерция начинается там, где качество имеет шанс перейти в количество.

— Закон Рудича? — усмехнулась она. — Я вас приветствую!

— Иначе, — сказал он, — овчинка не стоит выделки. Риск тот же, а прибыль — пшик.

На противоположном крутом берегу за деревьями угадывалась автотрасса, сновали машины, но самих машин не видно было, а видны только слепящие солнечные вспышки, будто кто-то баловался по-ребячьи, пуская зеркальцем зайчики.

— «Эврика» у меня есть. И будет. Сколько бы вы хотели? — спросила она. — Не стесняйтесь.

— В месяц? — призадумался Рудич. — Ну, тонну.

Она, богачка, уже торжествовала, но черта с два позволила бы торжеству выйти наружу.

— Вы скромничаете, Георгий Емельянович. — Она взяла сигарету из пачки, а он вскочил, перегнулся через столик, щелкнул зажигалкой. — Мерси. Я буду давать вам ежемесячно в два раза больше.

— Откуда? — вскрикнул он, стоя, забыв погасить огонь.

Она глазам подала ему предостерегающий знак.

— Сядьте-ка. И не шумите. Я однажды агитировала вас, но вы не поддались. Теперь вы видите, какая сила производственное объединение? И какие у него права? Официально, по приказу, всю «Эврику» — вам. До последнего грамма. И чем обосновано, говорила. Тогда же. Специализация, голубчик. Распылять дефицитный краситель по мелким объектам нерентабельно. Никто из жаждущих и не пикнет.

Рудич сел, но зажигалку свою, игрушку, держал в руках не прятал, забавлялся, зажигал и гасил. Лицо его, изумленное, растерянное, выразило затем озабоченность, беспокойство и неожиданно засветилось озорством:

— Скажите, Антонина Степановна, что у вас было первоосновой? — Зажигал и гасил, зажигал и гасил. — Идея объединения или это… с «Эврикой»?

Она усмехнулась.

— Секрет изобретателя! — Спустя два года она и самой себе затруднялась ответить на этот вопрос — Да спрячьте вы вашу пхыкалку! — сказала она раздраженно. — Не действуйте на нервы!

Спрятал.

— Что нервы пошаливают — это неудивительно. Но вы, Антонина Степановна, не все еще предусмотрели. Жонглер из вас получится, умеете. Но нужно еще на проволоке как в цирке… Баланс. А? Стоит ли? Слишком трудоемкое совмещение профессий!

— Один чудак, — сказала она, — чтобы