Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

всюду не поспевал, корпел над своей медициной, сдавал зачеты последним, всякий раз вымаливая у декана отсрочку, да еще весной была у них практика в морге, и он обычно задерживался там дольше других.

Как-то, вернувшись оттуда, он не взялся сразу за конспекты, сидел удрученный и потом объяснил, что в морге было вскрытие, которое никак не выходит у него из головы.

Кто ж его заставлял выбирать такую профессию! «А как ваши бабоньки, — спросила Тонечка, — не падают в обморок?» Он сказал, что не в том дело, а случай тяжелый, ужасный: молодая девушка, красавица, преднамеренное, с применением особой жестокости, убийство; вешать надо таких гадов.

Там насмотришься!

Этот случай вскоре стал известен в городе, о нем много говорили, и кто говорил, что убийца пойман, а кто, ссылаясь на достоверные источники, — что только ищут, но пока на след напасть не могут.

Все были возбуждены, возмущены — тем, ищущим, никто не простил бы ни дня промедления.

Потом это как-то само собой приутихло.

Машенька пригласила к себе послушать новые пластинки; папы нет, сказала, зови Павлика. Папы нет, но будет? Она сказала, что папа срочно куда-то уехал, в какую-то командировку — надолго. Павлику было передано приглашение, но он отказался. «Сергей Фомич-то в отъезде». — «При чем здесь Сергей Фомич! Я туда не хожу».

При чем здесь Сергей Фомич? А вот при чем.

На следующий день весь дом всполошился: у Погорельских обыск. Это было так неожиданно и неправдоподобно, что Муравьевы — мать и дочь — не поверили: у Погорельских обыск? Но против факта не попрешь: обыск действительно был, самый настоящий, по всей форме — с ордером, с протоколом, с понятыми. Тонечка тогда подумала: «Ну ладно, пускай обыск, пускай протокол, понятые, но почему у Погорельских? Пускай у кого угодно, у нас, например, и то было бы легче». Будь это у них, у Муравьевых, к ним явились бы Погорельские со своим сочувствием, а так нужно было Муравьевым являться к Погорельским. С Машенькой было хорошо, когда все было хорошо, а когда стало плохо, все стало плохо.

Мать сказала дочери, что поражается ее дикарству: там какое-то недоразумение, и кто же, как не ближайшая подруга, должен быть там, а не замыкаться в индивидуальной ячейке и прятать голову под крыло, подобно этому самому…

Страусу? Дочь сказала, что если матерью руководит любопытство, то пусть сама вытащит голову из-под крыла и стучится в квартиру, где сейчас ужас что творится.

Грубиянка.

Боже мой, в девятнадцать лет какая дочь не грубит матери?

Она немного выждала и пошла. Это могло пригодиться ей в комсомольской работе. Машенька встретила ее спокойно, грустно, с той рассеянностью, с какой когда-то в школе отвечала невыученный урок и под этим видом придумывала, что бы ответить. «Мы все любим читать детективы, — сказала Машенька, — но, когда это происходит в доме, лучше бы их не читать. Лучше бы их не было вовсе».

Детектив?

Машенька сказала, что, во всяком случае, загадочно. Куда уехал Сергей Фомич и зачем? Прежде она и за глаза называла его папой, а теперь Сергеем Фомичом, и это, вероятно, было не случайно. Обыск тоже был не случаен — кажется, и Машенька так считала.

Боже мой, какой детектив!

Не было до сих пор у Сергея Фомича никаких командировок, никогда не уезжал он во время учебного года, и еще напрашивалась прибавка к детективу…

И еще прибавка?

И еще прибавка в том, что уехал второпях, внезапно, странный, не похожий на себя; утром никуда не собирался, а вечером уехал.

Машенька отвечала урок спокойно, грустно, однако сбивчиво; она и в школе была девочкой спокойной, но не тихонькой и, когда не знала урока, все же отвечала и ничуть не волновалась.

Стало быть, и Тонечке не стоило волноваться, прятать голову под крыло.

Во всем доме, во всех квартирах жильцы с повышенным интересом бились над загадочной ситуацией, которая покамест не грозила Погорельским в полной мере, преобладал исследовательский интерес. В чистом виде он сохранялся до тех пор, пока со стороны не пришла разгадка.

Сергей Фомич действительно сел в поезд, имея на руках билет до Челябинска, где, кстати, у него была сестра, Машенькина тетка. Но в Челябинск он не попал и со своей сестрой, Машенькиной теткой, не повидался, потому что по дороге на какой-то станции сняли его с поезда и арестовали. Это была еще не вся разгадка, хотя теперь уж стоило поволноваться и спрятать голову под крыло. Теперь уж в городе говорили, что убийца той несчастной девушки схвачен, не удалось ему скрыться, сняли его с поезда и вернули обратно — туда, где ведется следствие. Это был какой-то абсурд. Но против фактов не попрешь: в тот вечер, когда произошло убийство, Сергей Фомич с двумя приятелями возвращались из ресторана, и ехали они трамваем в том же вагоне, в котором ехала домой после занятий эта девушка. Хотя все трое жили в другом районе, они зачем-то вышли на остановке вслед за девушкой, а до того еще пытались завязать с ней знакомство. Этого никто никогда не узнал бы, если б не трамвайная кондукторша, которая давно уж приметила красивую скромную девушку, ездившую этим маршрутом на занятия и с занятий. Девушка была глухонемая — оттого-то, пожалуй, кондукторша и приметила ее. Когда пригласили кондукторшу к следователю, она всех троих пассажиров немедленно опознала.

Думали, вот-вот будет суд, но не тут-то было: по такому делу, говорили, следствие затягивается черт-те на сколько. Погорели Погорельские, теперь уж не погасишь — это тоже говорили; взят под подозрение был Сергей Фомич, а те, что говорили, озлобились против всей семьи. Машенькин дед, крепкий еще старик, слег с ишемией. Машенька не стала ходить в институт, спрятала голову под крыло, и у Погорельских было намерение отправить ее к тетушке и, быть может, если удастся, вовсе перевести учиться туда.

Мать сказала дочери:

— Советую тебе, Тоня, держаться от них подальше.

— Это по́шло, мама, — сказала дочь.

— Пошло, зато разумно. Ты в комитете комсомола. Активистка. Надо считаться с общественным мнением.

— Ерунда! — вмешался Павлик.

— Ерунда? Расстрел!

— Дать бы вам волю, — сказал он, — вы бы застрочили из автомата.

Тоже грубиян. Но найдется ли мужчина, который не грубил бы теще?

— Я на вас, Павел, не сержусь, вы того не видели, что я. В таких событиях пули летят рикошетом.

— Какие события? — спросил он презрительно. — Нельзя ставить свою мораль в зависимость от событий. — И еще сказал: — Великие события рождают героев, ничтожные — подлецов.

К месту ли это было сказано?

Теперь они поменялись ролями — Тонечка и