Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Когда включили радиолу, она тихонько пробралась в Машенькину комнату, постояла возле книжной полки, где было много всякой лингвистики — учебников и словарей.

Она взяла словарь на букву «л», нашла это слово, которое, разумеется, было известно ей, но просто так, от нечего делать, полюбопытствовала, как оно толкуется в словаре. Лицемер — человек двуличный, сказано было там, дурной, злонамеренный, но притворяющийся добродетельным, добрым, чистосердечным.

«Точно, — подумала она, — подходит, соответствует, зло прикидывается добром, ложь — истиной».

А может, бывают моменты, когда иначе нельзя? «Истина — это вообще, абстракция, — подумала она, — что-то вроде религии, вроде хороших манер, строевой выправки, а когда идет бой, стреляют, отстреливаются, наступают, отступают — не до выправки, надо спасать положение — любой ценой».

Лицемерие — крайняя мера чего? Самозащиты? Форма существования? Способ выражения мыслей? Программа действий?

В комнату заглянула мать, удивилась:

— Что это ты уединяешься?

— Философствую, — ответила дочь. — Пришло в голову: думать одно, а говорить другое не так уж трудно. Даже очень легко.

— Тьфу! — сказала мать. — Мало ли что бывает в жизни.

31

С тем письмом, из Речинска, он долго не чикался: захлопнув за собой дверь директорского кабинета, молча швырнул письмо на стол в приемной, но, прежде чем невозмутимая секретарша, привыкшая к его периодическим вспышкам, протянула руку за письмом, он решил иначе, взял письмо обратно, отправился к себе и там в один присест сочинил ответную депешу. Как бы вымещая свой гнев на речинских бюрократах, которым надлежало бы впредь пораскинуть мозгами, а тогда уж строчить петиции, он с демонстративной обстоятельностью обрисовал свое чрезвычайное положение в связи с судебным процессом и, заключая, ехидно довел до сведения речинских грамотеев, что в течение гарантийного срока наладку новой техники осуществляет фирма, поставляющая ее, о чем, за вычетом экспортных вариантов, русским языком заявлено в сопроводительном документе.

«У тебя все?» — спросила Муравьева. «У меня все!» — как бы ответил он ей, покончив с депешей, и ровно в восемнадцать ноль-ноль, следуя примеру сотрудников с регламентированным рабочим днем, покинул пределы комбината.

Эти дожди, зарядившие после длительной суши, принесли прохладу, и все еще накрапывало временами, в парке было сыро.

Он пошел через парк — дальней дорогой, кружным путем, Потому что никуда не торопился и торопиться ему было некуда. Будет так день-два, или месяц, или всегда — об этом размышлять он себе не велел.

В парке играла музыка — духовой оркестр, военный; музыканты стояли прямо на аллее — вразброс, нестройно: асфальт был весь в лужах.

Обходя их, эти лужи, он тоже сбивался с шага, петлял, смотрел больше под ноги себе, чем по сторонам, и тогда лишь поднял голову, когда его окликнули. Это был В. И., адвокат, — как уж не узнать по голосу! — а поди ж ты, не узнал: молодой был голос, озорной, настырный.

«Что-то новенькое» — как говаривала Муравьева.

День-два, или месяц, или всегда — об этом себе не велел размышлять, но подумал об отходчивых натурах, с которыми ужиться легко, да им-то нелегко живется. Кто отходчив — он? «У тебя все?» — «У меня все!» — сказал он себе. К чертям эту отходчивость.

В. И. окликнул его со скамейки, где сидели, плотно сомкнувшись, шестеро или семеро: и постарше В. И. на вид, и помоложе, но все, в общем, старики, ветераны, в штатском, в пиджаках, при галстуках и при орденах — за войну. Это Частухин сразу заметил: военные ордена, у каждого по нескольку, а медалей не счесть — позванивали.

Вероятно, и В. И. был при орденах или при ордене, но сидевшие с ним были налегке, а он в плаще, и не видно было, что под плащом.

У них, ветеранов, был нынче сбор, наверное; вот и музыка в парке играла военная и сюда доносилась.

— Присоединяйся, Ростислав! — обратился к нему фамильярно В. И., а с какой стати так, догадаться было нетрудно, да и ветераны этого не скрывали. — Зачислим тебя в наше подразделение, — прочертил В. И. круг рукой и как бы захватил этим кругом Частухина. — Поставим на котловое довольствие. Воблы желаешь?

То ли не доели, насытились, то ли берегли к посошку.

Частухин воблы не желал, но присоединился — потеснились. В. И., словоохотливый, заботливый, шумный, веселый, усадил его возле себя.

Ветераны не скрывали, что тяпнули малость, согрешили, но по такому случаю не грех.

— Открывали обелиск, — пояснил В. И. — А ты откуда?

— С работы.

— Ах да! — сообразил. — Ты ж на два фронта!

Не составляло трудности предугадать, по какому руслу потечет беседа на скамейке: фронт и снова фронт, боевые эпизоды, — но, видимо, уже исчерпали тему и подвернулась другая — вобла: как воблу ту, довоенную, стеснялись к столу подать, а теперешняя в большой цене, пользуется огромным успехом. Один рассказал, как в городе Горьком зимой сорок первого все магазинные полки были заставлены крабами, однако никто не брал — брезгали.

На этой садовой скамейке было тесно, но сиделось, представьте себе, свободно, и беседа, совсем уж свободная, потекла не по руслу, а растеклась ручейками, и каждый отдельный ручей не мешал соседнему, так что соседи, у которых был свой разговор, не прислушивались к разговору, который был у Частухина с В. И.

В окружении фронтовиков он, Частухин, проникся боевым, что ли, духом: упреждая атаки В. И., пошел в атаку сам.

— Начинайте, Василий Иванович. Чего же вы! Выкатывайте свои пушки.

Чрезмерно, не по стандарту, удлиненное шершавое лицо адвоката повыше щек, пониже глаз морщинисто взбугрилось: хотел улыбнуться, но передумал.

— Артиллерист не я, вон у нас артиллерист. — Закинул руку за спинку скамейки, словно бы обнял Частухина, но руку-то положил на плечо его соседу. — Вон у кого пушки. Были. Тот уж как выкатит… Я тебе уточню, Ростислав: нас, здесь собравшихся, мирное время свело. В основном. А воевали на разных участках. За малым исключением. Кто где. Кто пушки выкатывал, кто — своим ходом. В частности, у меня пушек нет. Да и зачем? Чего начинать-то?

— Критику, — сказал Частухин. — Или просто ругните.

Теперь уж ему положил В. И. на плечо руку, обласкал.

— Тебя? Да не ругаю, Ростислав. За что ругать?

Как будто не за что! Как будто не ругал уже!

— Хотя бы за сегодняшнее.

— А что сегодня? — поморгал глазами В. И., словно не было его сегодня в суде или впрямь проспал то, что было.

— Хотя бы эти… Железки… (Муравьевой выражение! И В. И., конечно, не понял.) Ну, брак. Наша продукция.

— Ты вот о чем! — обрадовался В. И.: понял. — Так я же целиком и полностью. Поддерживаю. Иначе-то как? Водичку мутить? Нет,