Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

Ленка с оживлением сказала:

— Филипп! Уроков не будет, наверно. Андрей говорит: огонь уже у болот.

Вот здорово! Мы поглядывали в окна — дым над лесом был еще слаб, был слабее, чем нам хотелось бы. Но пришел Кола Николаевич и отменил занятия: все на борьбу с огнем! Мы закричали «ура!» и повыскакивали на крыльцо. Я, как всегда, участвуя в общественном мероприятии, чувствовал себя необыкновенно хорошим и был весел. Я взял мешок, свернул один угол в другой и накинул мешок на голову, как мы бегаем в дождь. Так я шел рядом с Ленкой, она тоже накинула мешок на голову, как я и все, у кого были мешки. А те, у кого были ведра, надели ведра на голову, придерживая снизу руками, и ветки звонко бились о жесть. Потом кто-то из них, как рыцарь немецкий, упал в яму с водой. Я спросил: кто? Ленка отвечала: Гошка, твой друг! И мы вместе засмеялись над моим другом, и я помчался вперед, увертываясь от расставленных рук кустов и деревьев. Пахну́ло теплом и дымом. Между орешниками и мелкими кустами невидимо на солнце мгновенно сгорали листья и трава прошлого года. Солнце так пекло, что казалось — это его лучи обугливают землю. Огонь скакал невидимкой, оставляя черный след из пепла. «Огонь!» — закричал я, оглядываясь. Ребята забегали, как солдаты на поле боя. Я скинул мешок, втоптал его в лужу и кинулся прихлопывать огонь-невидимку. Дым и черная пыль пепла вились в горячем воздухе. Огонь кружил вокруг берез, легко перебрасывался с места на место или мчался в сторону, как бурундук. Я махал мокрым мешком, как помешанный. Но видел отчетливо все вокруг. Суетливо носились ребята. Голубели холмы Новой Руссы. Ленка тушила огонь деловито, приседая на коленки. В иных местах пламя полыхало страшно, обжигая лицо издали. Я бежал в сторону, где темнела вода в низине, падал спиной в воду, вскакивал, весь мокрый, и кидался прямо в пламя. Я знал, кем я хочу быть. Я хочу всю жизнь тушить пожары по ранним лесам, тут я могу умереть, а мне будет весело!

Мы вышли к болотам и столпились на одном месте. Кола Николаевич, разгоряченный, весь в саже, сказал, что мы успешно справились с нашей задачей. И мы стали смеяться, какие мы чумазые. Одна Ленка стояла между нами, как всегда, чистая, с пристальным взглядом. Она успела умыться в чистой воде болот. Она не смеялась; лицо ее осунулось и было мягко, словно ей немного стыдно и хорошо. Со мной было то же самое.

— Лена, — сказал я, — идем прямо.

— Идем, — сказала она.

Влажный мешок, аккуратно сложенный, она отдала Наташке. А я свой выкинул — он уже ни на что не годился. Мы вышли к просеке телеграфной линии. Лена шла впереди. Видеть ее и думать о ней мне было все равно что идти по этому раннему лесу, было все равно что читать книгу — радость и нетерпение пронизывали меня всего, — это то, что я позже назвал светом желания. А что это? Нет ответа. Порой сидишь в классе, урок как урок, и учительница может быть не та, которую мы любим, но то ли весна, то ли осень, или песня неслышно прозвучала с неба, прозвенит звонок, и всем жаль чего-то: так хорошо было, хорошо, и всё.

Телеграфная линия уходила прямо-прямо и без конца по всей России, столбы стояли горячие от солнца, провода звенели бесконечным перезвоном, и мне хотелось идти и идти, и чтобы Ленка шла впереди, и голубели холмы Новой Руссы, и ранний лес на глазах зазеленел и расцвел, и птицы пели причудливыми голосами и звенела бы в липах и пчелах Земля… Мне хотелось идти и идти вечно.

1

У главного здания Университета, возле стеклянного киоска с многоцветьем журналов и газет на всех языках мира, на гранитных ступенях к Неве и вдоль парапетов — всюду стояла и сидела молодежь… Кто читал книжку, кто размахивал сумочкой, кто курил, а кто грыз ногти, — в общем, все как будто скучали и не знали, что делать. Серого петербургского неба не было и в помине. День сиял, как после дождя. Адмиралтейство, Исаакий, Медный всадник, Зимний дворец — все как есть. Я тихонько вздохнул. Надо же? Я здесь.

В приемной комиссии было малолюдно и тихо. Свершалось какое-то таинство.

Пока я заполнял бланки, составлял автобиографию, сдавал документы, во мне постоянно вспыхивали ощущения детства. И все те, кто стоял у киоска, кто сидел на граните Невы, кто ходил с таким важным видом — все те, кто приехал с Волги, с Оби, с Енисея, с Днепра, — у каждого за спиной еще пело, плакало, смеялось детство, заглушая шум города, застилая глаза воспоминаниями. Юность звала, несла нас вперед, а детство, как младший братишка увязывается за старшим, не отпускало нас, и мы невольно оглядывались назад… Легкость, с какой приняли у меня документы, обрадовала, словно меня уже приняли в Университет. Я отправился через пост в общежитие, получил постельные принадлежности — дело знакомое: я три года жил в интернате в Новой Руссе. Потом я сбежал с пятого этажа и пошел искать на какой-то линии Васильевского острова флюорографическую станцию. Нашел. Мама моя Аня умерла от туберкулеза легких, и я инстинктивно боялся рентгеновского аппарата. В кабинете было полутемно и прохладно, и снова теплый солнечный свет, — может, все пока обойдется. В парикмахерской я увидел себя в зеркале — странная личность смотрела на меня. Я с недоверием узнавал в ней себя. Женщина-парикмахер защелкала ножницами, почти не касаясь волос. Я, привыкший к неловким движениям деда, словно окунулся в теплый сон. Я закрыл глаза, воли у меня своей уже не было, было приятно.

— Открой глаза, — услышал я полушепот. — Хорошо?

— Спасибо!

После стрижки я особенно некрасив. Я пришел в общежитие, разузнал, где баня, и снова сбежал с пятого этажа вниз. Я семь суток ехал в поезде, где умыться толком нельзя было. В ларьке я купил мыло, зубную щетку и зубную пасту. Первый раз в жизни. До сих пор я жил на всем готовом. Я сначала помылся, потом долго сидел в парной, потом снова помылся и вышел на улицу легким и стройным. В булочной я купил батон и двести граммов шоколадных конфет, чем и поужинал, сидя у окна на пятом этаже. Шпиль Петропавловской крепости с ангелом, опустившим голову и крылья над