Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

городом, сиял близко. Я улегся спать, хотя было светло, как днем. И только я коснулся подушки, то ли во сне, то ли наяву снова застучали колеса, шпалы и щебенка казались горячими, как плита, а пыль проселочных дорог, мелкий лес, стены срубов бесконечных сел — все сияло теплом. Люди щурились, глядя на наш поезд, уносящийся мимо их окон, мимо полей, мимо их жизни… А я еду и еду — куда? И эти военные городки, солдаты в тяжелых сапогах на перекладине, солдаты в тяжелых машинах, солдаты-часовые, и эти лагеря пионерские — сколько их, сколько — в каждом сосновом бору, — глядеть на эти сосны уже счастье… И эти села без конца, женщины в платках у сельмагов, и реки с песчаными берегами, с грохотом мостов и лентами плотов вдали, — что же это такое, я думаю, почему это все меня радует и влечет?

В ночь с грозовыми тучами на горизонте, с огнями городов и теплым близким светом окон в селах, когда мельком увидишь и стол посредине, и кровать у стены, и темный комод, и старушку, что подняла внучку на руки показать огни нашего летящего легким пунктиром поезда, — хорошо и тревожно… За окном, кажется, одно и то же, одно и то же, а не могу отвести глаз… Скалы и горы, внизу холмы с редкими знаками елей, — на какой высоте мы едем?

Я не сплю, не ем, только смотрю рассеянно-сосредоточенно в окно вагона, чувствуя себя, как после прививки оспы. «Слушай, парень, — говорит шахтер с Сахалина, один из тех сильных, спокойных мужчин, к которым я невольно испытываю сыновнее чувство. — Может быть, у тебя денег нет, а?» Я улыбаюсь — есть. А женщина, молодая и красивая, говорит: «Он еще не научился говорить по-русски» — и улыбается, смеясь.

Особенно хорошо рано утром… Слышишь голоса птиц сквозь стальной перестук колес! Трава в лесу, роса… Свет сияет на паутине… Перелески, болота и луга… И всюду тропинки, тропинки, тропинки… Теленок… Дети в траве, машут ручонками… Увидишь хорошенькое личико, мир и счастье в ее глазах — и шевельнется сладкая зависть в тебе: она тебя не знает, вся ее жизнь пройдет без тебя! Я считаю километры, считаю вагоны встречных поездов, шум и грохот… Вечереет… Пыльная дорога в сторону, мчится мотоциклист беззвучно-тревожно… Куда ты?

Где-то у Омска поезд вдруг остановился в лесу. Мы все удивленно переглянулись. Так тихо… Вот кто-то пробежал по земле, там выбежали на луг за цветами… Я тоже выскочил. Весь поезд высыпал на луг. Заливается в небе жаворонок… Никогда еще так не радовали меня тишина, зелень луга и голубое небо. «Крушение», — кто-то сказал. «Неужели крушение?» — подумал я. Мне стало не по себе и дико было представить раздавленные человеческие тела. Меня чуть не стошнило. Может быть, меня просто укачало в поезде.

Рельсы и столбы электрической линии уходили прямо до горизонта, небо было чисто, всем необыкновенно весело…

Я проснулся от щебета птиц под окном… Солнце заливало светом комнату. Семь часов! В комнате нас четверо: два узбека, Олег Миролюбов и я. Два узбека приехали давно, они поступают на экономический факультет. Мы с Аликом вселились вчера, мы поступаем на философский факультет. Один из узбеков боксер, он даже стакан со стола хватает так, как будто стакан падает. Другой узбек мне запомнился тем, что каждый день мыл голову простоквашей. Зачем он это делал?

Я тихонько встал и пошел умываться. Удобства городской жизни меня радовали — смешно так, а вчера вечером в полутьме коридора мне пришло в голову, что в Ленинграде, в общежитии, где столько народу и столько света, можно совершенно не бояться амба. Мысль странная и смешная, но она мне доставила радость — сознание свободы. Я оделся, тщательно почистил ботинки и вышел на улицу, прямо к Неве. Воробьи отчаянно чирикали. Трогая пальцами гранит парапета, я прошел до деревянного моста и дальше — к деревьям возле Петропавловской крепости. Напротив я видел Стрелку Васильевского острова с Ростральными колоннами, а по ту сторону Невы — приземистый Зимний дворец. Я шел вдоль берега, здесь не было гранита, и было похоже, что я рано утром вышел у нас к реке… Сияние воды, камешки, кирпичные куски и стеклышки — все мне напомнило то, что я без особого сожаления оставил, может быть, навсегда. А теперь, не знаю почему, захотелось быть там, точно я оставил там рай земной. Казалось, прошли века, как я стоял у окна и смотрел на наш берег…

Берег поблескивал горячими стеклышками, перламутром раскрытых двустворчатых раковин и легкими крыльями стрекоз. Вместо утреннего скрипа уключин за ивами, под звуки которого я просыпался ребенком, теперь мирно стрекотал мотор рыбацкой лодки… Я стоял у окна и думал: вот я еще не уехал, а дом уже опустел, он словно уменьшился и загрустил, совсем, как Дени, моя бабушка. И дед как-то сразу постарел, я видел рано утром, как он рассеянно шел на берег, маленький, в больших резиновых сапогах. Он столкнул оморочку, и она, покачиваясь, чуть не уплыла из-под его рук, пока Дени что-то говорила ему, тоже маленькая, в нанайском халате. Мапа махнул рукой и сел в оморочку. Он уехал снимать ночные сети. Оморочку быстро относило течением, дед привычно легко махал веслом. Узкие лопасти весла то справа, то слева вспыхивали на солнце, как метнувшаяся вверх рыба. Дени зачерпнула воды с мостика, выпрямилась и поглядела вниз по реке, потом пошла наверх с ведром воды в одной руке, с хворостом — в другой. Было тихо и особенно светло, как бывает рано утром. Только под ивами на том берегу вода темнела, а в рощах ив, думалось мне, притаились все мои детские страхи и стыд первых желаний. Я уезжал, и мне было радостно сознавать, что они вместе с ивами останутся здесь навсегда.

По тропинке к реке шла Евгения Борисовна, русская женщина, в маленьком светлом халатике, в босоножках с золотыми ремешками. Она учительница по литературе и по русскому языку. Правда, я у нее не учился. Она приехала в Орон в прошлом году, а я учился в Новой Руссе последний год. Евгения Борисовна жила в нашем доме, на той половине, где жила моя мама, а потом — Тима, мой дядя. В Ороне дом моего деда лучший: резные ставни, карниз с орнаментом, пять окон к реке, два — на восток, где над лесами близко холмы Новой Руссы, один островерхий, второй пологий и ниже. Новая Русса стоит на Амуре, Орон — на притоке Амура. У нас на Амуре воздух такой синий, чуть отъедешь — леса,