Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

что близко зеленели, уже синеют, как горы. И холмы Новой Руссы синели, как горы, а после дождя, как небо прояснится, они синели так близко и густо, — казалось, протяни руку и дотронешься до них. Дед поставил дом еще в тридцатые годы — в эпоху коренных перемен в жизни нанай, и мне не понять такие слова, как стойбище или даже мазанка. Одна мазанка есть в Ороне. В ней живет одноногий Кэндэри, шаман. Беднее его никто не живет, и мне не верится, что шаманы обладали могуществом и были первые богачи в селениях. Еще недавно — я помню — шаман вовсю шаманил, но старушки сходят в могилу, и делать шаману нечего, кроме как сниматься в кино на память потомкам. Нам он смешон. Но все-таки есть тайная власть у него над нашими душами. Может быть, это всего лишь тайна старины, детские страхи, да и мазанка даже как музейный экспонат внушает невольную тревогу. Неужели в этом тесном и темном жилище с земляным полом, с нарами от стенки до стенки, с дымоходом над нарами, не видя света зимой, а летом всегда под палящим солнцем, неужели мы так жили в начале века и тысячу лет?

И ничего не осталось от той жизни, кроме сусу — места покинутого селения, жители которого вымерли от оспы, — такое пустое пространство у леса вдоль речки. Галька и песок, выше сухая земля, едва поросшая бурьяном, — здесь люди жили. Ни крепостных стен, ни церквей, ни колючей проволоки — ничего! В песке разве найдешь бусы — бледно-голубые, с белыми крапинками. Откуда они? Я всегда проходил там с тайным волнением. А если приходилось ехать у этих мест ночью, оморочку я направлял на середину реки и боялся повернуть голову в сторону сусу — светлого провала в темном лесу.

Бусы мы находили и гоняясь за бурундуками, в дуплах старых дубов. Эти бусы особенно пугали нас. Их нельзя брать домой, — можно в дом ввести амба. Это бусы Пудин. Жила некогда девушка. Была она лучше всех. Поэтому ее звали Пудин. А мужчину, который был удачлив во всем: в фехтовании, в рыбной ловле, в любви, — звали Мэргэн. Он добр. Он воин. Он появляется словно с неба, и Пудин сразу узнает его: он лучше всех! Но злые силы разлучают их, и Мэргэн уходит на войну… Пройдет сто лет, люди рождаются и умирают, среди новых поколений юная Пудин вечно ждет своего избранника. Ее удел — верность. Но если… она бездумно приняла чужого мужчину — горе ей. У нее родится токса, ребенок без отца… Он заморыш или обречен быть заморышем. Обиженное судьбою существо обижают и люди. И Пудин в слезах решается умертвить его — ему так будет лучше. Душа ребенка — птица — снова улетит в небо и будет сидеть на ветке небесного дерева и петь. Пудин прячет плачущее тельце своего дитяти в дупле старого дуба и оставляет ему свои бусы. А раз согрешив, она грешит вовсю, и ей только весело. Но скоро она умирает, и тень ее блуждает по свету, — похоже, она ищет свое дитя. Но, утратив доброе чувство матери, она может творить лишь зло: теперь она Пудин-амба. Стала несравненно красивее, но стоит ей взглянуть на ребенка в колыбели — ребенок тает на глазах испуганных родителей… Взгляните на нее! Глаза сияют нестерпимой красотой, а на губах алая струйка крови…

Я вздохнул с облегчением. И хотя я давно не верил во все такие вещи, я уезжал с тайной мыслью, что наконец-то я буду совершенно свободен от всего, что так пугало меня в детстве.

Евгения Борисовна искупалась и, выйдя из воды, надела черные очки от солнца, и глаз на лице ее не было, только губы ее словно манили, дразнили кого-то, и она это знала. Потом она прошла в дом. Река казалась подернутой паутиной. И берег выглядел так, как будто меня тут давно не было или я еще не родился. Только столбы радиолинии с ласточками на проводах и голос Москвы над моей головой, и моя русская речь говорили мне о том, что мир вокруг давно изменился и та жизнь, что притаилась в облике моей Дени, прошла, а мама моя Аня, моя первая учительница, всегда мне казалась русской, так хорошо у нее звучала русская речь. Но она рано умерла.

Я слышал, как Евгения Борисовна прошла по коридору, — я замер в ожидании ее стука. Она постучалась и вошла. Она принесла свой меньший чемодан и бросила на кровать, и остановилась, глядя на чемодан.

— Евгения Борисовна, а это не женский чемодан? — спрашиваю я.

— Почему, Филипп?

— Очень похож на вас.

Она улыбается моим словам. Я давно заметил: она любит делать подарки.

— Филипп, а у тебя есть кошелек?

Она протягивает мне кошелек, добротный, очень женский, как все ее вещи. Я беру в руки ее кошелек, где-нибудь в Москве я выну его из кармана и прижму к щеке. Дени усаживает Евгению Борисовну обедать с нами. Приехала она в прошлом году в конце августа, перед моим отъездом в Новую Руссу. Я нес ее чемоданы, она расспрашивала:

— Баня у вас есть?

— Есть. Редко работает.

— Вы хорошо говорите по-русски. В магазине есть продукты?

— Есть. Впрочем, я не знаю.

Она прямо взглянула на меня и засмеялась. Дени стояла у летней кухни и мягко смотрела на русскую учительницу. Евгении Борисовне у нас понравилось. Она сразу подружилась с Дени, в доме слышался ее смех, потом она вышла на свое крыльцо. Я протянул ей несколько гроздьев винограда.

— Что! — сказала она. — Виноград растет в лесу, и сколько хочешь? Ехала я на Крайний Север, а попала на юг, да, Филипп?

Она спросила, как я учусь. Я сказал: «Ничего». Кем я хочу быть? «Не знаю». Как? «Я просто не думал об этом. Успеется». Она внимательно посмотрела на меня: она решила выбрать мне будущее. Приезжал в Орон я обычно по праздникам. Седьмого ноября пришел в сумерки, дома никого не было. Я колол дрова, когда Евгения Борисовна подошла ко мне.

— Филипп приехал! — сказала она. — Дени у соседки, я сейчас позову ее.

— Здравствуйте, Евгения Борисовна! Дени и сама придет.

— Ну да, придет. Но ты мало думаешь о ней. Почему тебя нет два месяца и ни одного письма?

Я сказал, что интернат не частная квартира, меня и то едва отпустили нынче. А письма мы не пишем — о чем писать?

Уже совсем стемнело, и мы вошли в дом к ней. Она включила свет и принялась меня кормить. Уже усвоила нанайский обычай: гостя