Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

— Ну, если сазан…

Пока Дени варила праздничный суп — суп с мясом и домашней лапшой, Боло угощал Аню, гостью в собственном доме, свежим сазаном. Он резал замороженное мясо на мелкие ломтики. Аня брала, солила и ела. Она глядела на Боло с улыбкой, он смущенно молчал. И, как в детстве, сквозь безмерные холодные дали говорила Москва. Аня смотрела на Боло, и ничто не смущало ее душу. Может быть, не было ничего? Только во сне? И она не женщина?

Они долго пилили дрова за домом. Аня устала, хотя пилить с Боло легко, он умеет пилить.

— Довольно! — сказала она. — Всех дров все равно не перепилишь! — Боло рассмеялся и бросил пилу на снег.

— Это ты над чем смеешься? — спросила Аня с удивлением.

— Я вспомнил, как ты…

— Так и знала — надо мной смеется!

Боло смутился и опустил голову.

— Я не смеюсь, Аня, я только вспомнил, как нам…

— Нам?

Боло замолчал. Солнце село. Между домами, над огородами в снегу быстро сгущались сумерки, словно в метели вились снежинки. Не зная зачем, Аня спросила:

— Ты меня любишь, Боло?

— Да, — сказал он, опуская голову.

— А как ты меня любишь, Боло?

— Я помню.

— И хочешь всего опять?

— Да.

— Но это невозможно, — сказала она.

— Да, — сказал он. — Дени мне нашла невесту.

— А кто она?

— Я не видел ее, она с Куруна.

Зимним вечером, когда с шумом горели дрова в печи и горячие блики вспыхивали на потолке, как прежде, все оказалось возможным.

— Мне так хорошо с тобой, Аня!

— Иди, Боло! Мама сейчас вернется.

— Аня, я все хотел сказать тебе, как я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж, Аня?

Аня засмеялась:

— Боло, мне нужно учиться.

— Я буду ждать тебя.

— Нет, Боло, нет! Мне еще нужно столько учиться.

Боло склонил голову, и она приуныла. Ей было жаль его, себя жаль — почему она такая?

— Аня? Ты плачешь? Не плачь. Мне хотелось тебя еще раз повидать… Ну вот, повидал.

Он поспешно оделся и вышел на улицу. Аня думала, думала… Ей приходила мысль оставить школу, но кто ей позволит? Она заснула, а утром уехала в Новую Руссу: жить в интернате, потом учиться и жить в городе — лучше ничего не могло быть.

У охотника ружье не стреляет само. Боло покончил с собой.

Что я знаю о нем? Птицы поют в одиночестве, слышит их кто или нет, но плохо, когда никто их не слышит… Я ни разу не подумал о нем как о моем отце. Ребенком я верил Дени: она говорила, что Аня нашла меня в трещине земли там, где капустные грядки. Как я помню себя, Аня училась в Николаевске, в педагогическом училище, которое и окончила, когда мне исполнилось семь.

3

Наконец, появилось на свет расписание экзаменов и консультаций. Первый экзамен — история СССР. Я сидел у окна и листал учебник — Зоя Вишнякова принесла мне. День светлый и холодный. По Неве шел маленький катер, и за ним длинный-длинный плот, совершенно, как у нас на Амуре… Пахнет осенью. А осень у меня навсегда связана с нашими приготовлениями в школу и с приготовлениями рыбаков к кетовой путине. Дорога в Ороне одна, она идет вдоль реки, а вдоль дороги столбы радиолинии, и от столба к столбу повисли канаты, к которым пришивают сети, и все село — как в сугробах, от блеска капроновых сетей. Покупка новых учебников и тетрадей, возвращение домой, раскладывание на этажерке, листание первых страниц — сколько радости дано человеку на земле! В семь лет я был так мал и слаб, смешно вспомнить, как Дени, моя бабушка, хотела из сострадания оставить меня дома.

— Пусть подрастет, — говорила она, оглядывая меня с ног до головы. Дени сидела на полу в летней кухне и чистила сазана. Живая еще рыба вздрагивала всем телом, как связанный человек.

— Что скажет Аня, ты не знаешь? — сказал дед.

Что скажет мама моя Аня, Дени прекрасно знала. Но ей не верилось, что я уже способен на такое великое дело, как ходить в школу. Тима, мой дядя, учился с трудом — куда мне!

Я стоял в дверях летней кухни, следил, как разлеталась в разные стороны черно-золотистая чешуя, и молчал, словно речь шла не обо мне, словно я не собирался уже столько лет вместе с Ленкой пойти в школу. Всю жизнь я смотрел, как Тима набивает портфель початками свежесваренной кукурузы и отправляется в школу, в далекий светлый мир. Не имело значения, что он учился кое-как, он школьник! Быть школьником — ничего лучше не выдумало человечество, ясно! Тима — школьник, это значит, он уже относился к сельской интеллигенции, у которой и внешний вид не такой и язык — русский. Я относился к трудовому люду, как Мапа и Дени, мы говорили между собою по-нанайски. Мы, несомненно, жили в старом мире, а мир школьников — это новый мир, это книги с картинками, красные поля на белых листах, песни и кино. Русская речь звучала надо мной по радио, я не обращал внимания, делая вид, что это меня не касается. Были понятны только слова «Говорит Москва» и песни. Я повторял: «Говорит Москва! Говорит Москва!» и носился по дому, по дороге, ликуя и распевая песни. Дени с удовольствием следила за мной, а Тима с подозрением прислушивался и заливался смехом. Я пел: «Ла-ла, ла, ла… Уходим мы завтла в моле…» Странно было в кино — я сижу на полу, а на экране с заплатками: свет и дождь, надписи под дождем, оглушительная музыка, непонятные речи, лицо с пола до потолка, кричат губы, сабля летит в воздухе, дэ-дэ-дэ — пулеметная очередь и — «ура!». Взрослая публика сидит на скамейках, мы на полу перед экраном, а те, кто без билета, те за экраном на сцене… Никогда не дождешься конца, а заснешь на полу, тебя разбудят толчками: что? всё? Всегда проспишь самое интересное, что становится ясно из бесконечных, переведенных на нанайский язык, пересказов мальчишек между собою. И мне ясно, что я не только слаб, но и глуп, куда мне в школу!

Я стоял и следил в то утро, как Дени чистит сазана, мое любимое занятие — следить, что делают взрослые, а потом я свернул за дом к дороге посмотреть, как Ленка пойдет в школу. Она несла портфель, серьезная и тихая.

— Ты идешь, нет? — сказала она и пошла вперед.

Я пошел за нею.

Еще недавно мы с нею ловили бабочек, боялись тишины в доме, потому что из моих рассуждений