Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

Уля сказала:

— Валя! Как тебе не стыдно!

Валя, улыбаясь, проехала дальше. Ей-то было весело! Стыдно мне, что я такой. Дверь открылась, нас встретила остролицая старушка.

— Здравствуйте! — сказала она, разглядела меня, улыбнулась. — Входи, милый, входи, как тебя зовут?

Я немного боялся ее. Она кормила меня всякой всячиной: яички, творог, борщи, пироги, квас, молоко, чай. Я думал, так полагается, потом Ленка сказала:

— Пионеров кормят группами в столовой. Ты не знал? Со вчерашнего дня ты ничего не ел?

Но я так и не узнал, в какой я группе. Пионерского слета я не видел, может, его и не было, или я всюду опоздал. Меня странно смущали мужчины и женщины, сила и красота в них были даны как бы в избытке. Я шел мимо, опуская голову. Мальчишки разглядывали меня, как индейца, вслух догадывались — нанаец! Самый-то страх были девочки, они пробегали всегда несколько человек, рассматривали меня заинтересованно и смеялись. Завидя их издали, я переходил на другую сторону улицы. Я не знал, что делать. Мне казалось, я воробей, такой смешной по сравнению с ласточками. Я сидел на крылечке Фаины Степановны, а девочка Валя носилась на велосипеде, отчаянно смелая и веселая всегда. Я видел ее на площади, тоже при галстуке, — деловитая и нетерпеливо красивая. Узнала меня, сказала:

— Здравствуй!

Я не успел сказать «здравствуй», не привык еще; и от этого вовсе сбился. Я поймал Ленку в фойе Дома культуры.

— Поехали домой, — сказал я, стесняясь и ее.

— Как? — сказала Ленка по-русски. — Слет еще не кончился. Закрытие еще будет. Прежде будет большой концерт, потом закрытие.

— Какое закрытие?

— Было открытие пионерского слета, будет и закрытие!

Ленка разговаривала со мной с недоверием.

— Никакого слета и нет, — сказал я.

— Как нет!

Она убежала. Ей весело!

Я пошел на берег и взошел на дебаркадер. К вечеру ветер утих, но плавные волны шли и шли без конца, я надел свою курточку, галстук мой спрятался под воротником. Теперь никто не связывал меня с детским праздником на горе. Пришел пароход. Я долго толкался среди приехавших, а потом среди уезжающих, наконец спустился в каюту и сел у иллюминатора. Фиолетовое небо нависло над черной водой. Мы отплыли. Новая Русса, темнея в ночи, светилась огнями, как сказочный город на сваях света. Сколько там ни жило людей, зла они мне не делали, а только желали добра, но зачем я отличаюсь от них?

И что со мною будет, если я такой?..

Я сидел на корме лодки и болтал босыми ногами в воде. Ленка, наклоняясь с мостика, стирала, и пена уходила из-под ее узких маленьких рук, и я думал: если пену посыпать песком — получится пемза:

— А вечером, — рассказывала Ленка, — был салют, фейерверк! И зачем ты уехал?

Мостик снизу оброс зеленью, а песок под водой у берега был испещрен таинственными письменами — причудливыми следами моллюсков. Я смотрел на голубые холмы Новой Руссы, и меня снова тянуло туда.

— Давай купаться, — говорю я.

Ленка не отвечает: она давно не купается с мальчишками.

— А ты купайся, Филипп! — говорит она.

Я бросаюсь в воду, заплываю почти на середину реки, но Ленки уже нет на берегу. Я снова сижу на корме лодки и болтаю ногами в воде, и думаю; я, может быть, вовсе не я, а я чья-то мысль. Это кто-то думает — я и живу. Перестанет думать — меня и не станет. Я оглядывал небо с белыми кучевыми облаками — во всем чудилась мне чья-то насмешливая улыбка и торжество. Аня беспокойно спрашивала:

— Что случилось, Филипп? Кто тебя обидел? Но почему ты тогда уехал раньше времени, оставив Ленку одну?

Я молчал, молчал и сказал:

— Нас было двое. А пионеры из других сел приехали с художественной самодеятельностью. Что же мне было делать?

Мама, как и Ленка, слушала меня с недоверием. Но всего я не мог сказать ей, как тогда, в восемь лет, когда я вдруг ясно понял: я умру, меня не будет уже никогда, сколько бы людей ни родилось на свет, но это без меня… Мы сидели за столом, я ел и плакал. Я думаю, Аня поняла: она смеялась, как смеются от испуга. А теперь мне хотелось умереть… Я — заморыш! Я убедился в этом еще раз. Мы убирали картошку на заимке, шла осень шестого класса, было весело, как всегда. Поле там высокое, за лугами и стогами поблескивал Амур, трубы пароходов отчетливо видны. Наталья Львовна, наша классная руководительница, улыбалась и собирала картошку, одетая, как на праздник. Я взобрался на маяк, старый, качающийся от ветра, ребята внизу стояли, как оловянные солдатики, и кричали! У меня голова кружилась от восторга и страха. Над золотыми лесами близко голубели холмы Новой Руссы — взять и прыгнуть на холмы. Наталья Львовна посмотрела наверх, я думал: велит сойти вниз или быть осторожнее. Нет, она ушла в сторону и заговорила с Людмилой Герасимовной. Когда я сошел вниз, она опять ничего не сказала, и я ушел в лес за виноградом. Я вышел к реке у сусу и взглянул на заимку: ребята гуськом шли к домику — за нами приехал катер. Я быстро разделся, взял одежду на руки над головой и переплыл речку, вытекающую из леса, образуя глубокий залив. Вдоль залива идет длинная узкая полоска земли с ивами. Я переплыл речку, задыхаясь от холода, но здесь ивы стояли в воде. Я долго в студеной воде по колено искал клочка земли, наконец нашел, оделся и помчался к заимке. Но всюду была вода, я бежал по воде, по грязи, вижу катер — и меня увидели, на мою беду. Я прибежал, весь грязный и мокрый, дрожащий, без сил. Наталья Львовна странно посмотрела на меня и опять ничего не сказала. А потом я слышал, она сказала: «Они привыкли». Никто ничего не слышал. Все ели мои виноград. Маринка предлагала мне свою кофточку.

— Мне не холодно, — сказал я. — Я привык.

Я перестал что-либо чувствовать. Потом, лежа в теплой постели, я раза два всхлипнул и задумался. Природа, думал я, — это все, что вокруг… Ивы, амбары. Шиповник посреди села, куда Тима водил девчонок, за что Дени била его палкой. Ночная река, полная тайн и такая теплая. Мухи, собаки с глазами, облепленными мошкой. Природа — это шерсть медвежьей шкуры и мои страхи. Казался природным наш быт во всех национальных проявлениях. Комары. Метели, когда больно в висках от мороза. Само слово — орнамент. Природа, одним словом, стыд. Мир прекрасного — это школа, книги, русская речь. Природа меня закабаляла, культура