Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

выходило, что и в колхозе есть амба. Купались мы нагишом, и странно было замечать, что она девочка, а я мальчик. И мы что-то уже понимали, взрослые не понимали, что мы понимаем, и смеялись. И мы смеялись, только о своем. Летом — жара! Тропинка к реке кажется бесконечной, в пыли сухие соломинки, острые, как стеклышки, а на берегу галька и узкая полоска песка, где особенно приятно ступать босыми ногами. Купались мы так: ходили по дну на коленках, вода по шею. Раз я порезался на стеклышке, шрам на коленке и сейчас виден. Странное чувство у меня связано с этим обычным в детстве происшествием. Оно осталось во мне и превратилось в пронзительное чувство жизни, смерти, которое находит на меня иногда. В светлый день мы ловили белых бабочек кустиком, складывали их на песок, живые бабочки слетались к ним, мы и их прихлопывали. Зачем мы это делали?

За Ленкой я вошел в класс, меня тут же прижали к стене, вошла моя мама, она улыбнулась и усадила меня на первую парту.

— Ты хороший мальчик, не бойся, — шепнула она, и я почувствовал себя хорошим, и как хорошо быть хорошим. Она невольно дала мне роль, за которую я ухватился, как за соломинку. Многие годы у меня не было ни прилежания, ни способностей, чтобы быть хорошим на самом деле. Я умел только одно — сидеть смирно. Аня была образцом аккуратности и веселости. Она смеялась, и мы смеялись. Она задумывалась, и мы задумывались. Сначала мы учились по нанайскому букварю, а потом по «Родной речи», которая была «Русская речь». Казалось, Аня рассказывает сказки по-нанайски и поет песни по-русски. Потом Аня заболела, ей запретили преподавать в школе… Учился я слабо, как во сне. Каждой весной я узнавал без удивления, что меня опять оставили на осень!

Аня удивлялась.

— Ты же умный мальчик, Филипп! — говорила она по-русски. — Почему Лена не остается на осень?

И правда! Ленка училась еле-еле, но у нее врожденная грамотность. Она бы училась лучше, ей просто не усидеть за уроками было, она любила мыть пол в доме и не оставалась на осень.

Летом в школе ремонт. Парты стоят на траве. Комары. Зной. Кола Николаевич диктует: «В рощах шорох утихает…» Я писал своим неровно-красивым почерком, страдая от каждой неровности в букве и чувствуя в каждой букве угрозу: правильно или неправильно? Я шептал слова и прислушивался. Кажется, все правильно. Я не люблю, не умею обманывать, но меня уличат во лжи. Я сдавал свою работу с чувством вины и раскаяния. И мы бежали купаться! Никто не учил нас плавать, мы сами учились. Надо идти по дну ногами в глубь, не боясь раков и рыб, идти, пока вода не станет тебе по шею, и, испугавшись холода глубины, устремиться к берегу, отчаянно махая руками. Наконец, снова лето, идешь ты теперь дальше, пока вода не покроет тебя с головой и ты пробкой всплываешь наверх, и ты уже умеешь плавать. В десять лет ты заплываешь так далеко и умеешь лежать на воде, вытянув руки назад: только лицо, ступни ног и кисти рук торчат из воды. Так никто не умеет. Ты лежишь себе один и глядишь на небо с белыми, как сон, облаками, течение медленно поворачивает тебя, вода заливает лицо, вода заливает лицо, — это одиночество, оно, наконец, пронизывает тебя, как озноб, и ты судорожно спешишь к товарищам, которым всегда весело.

Странно я воспринимал мир. Всегда одно и то же. Дома — ставни закрыты — темно. Я спал на полу на медвежьей шкуре и проснулся. Так тихо. Случилось что? Где Дени? Может быть, все умерли, я проспал, я проснулся, я один на свете, как та женщина, что сидела на утесе у Сакачи-Аляна и плакала. Небо упало на землю, и все погибли, кроме нее. Она сидела и плакала, а рукой водила по камню, на камне остался глубокий след, он и теперь виден, говорили. А еще говорили: далеко за дубовой рощей есть глубокий залив, там обитают чудовищные звери. Что-то вроде динозавров. Желудки у них — огненные ямы. Что туда ни попадет, все сгорает. Сколько раз во сне и наяву я сгорал, попадая в желудок динозавра! Я искал — как спастись? Вопрос не стоял так: держись подальше от динозавров. Но все начиналось с момента, как меня уже несло на динозавра… Нужно прижать руки, согнуть ноги, или, наоборот, распластать руки и ноги в стороны — и случалось уцелеть. Я катался по полу, наконец вскакивал на ноги — я жив!

Мир казался доисторическим: вся земля с водоемами, леса кое-где, торчат из воды головы динозавров, как горы. Людей нет. Существовала и такая версия: земля плавилась, как олово, на небе сияли три солнца. Все умерли. Конец мира был, говорили, и еще будет… Когда? Я сходил с ума: как это я умру? И так все нескладно, все сгорает и уходит из-под ног… Мерещилось где-то у виска шероховатое розовое пламя, как плавные волны на закате, только посыпанные песком.

Я прислушивался к сверстникам — мы строили дома на песке, лепили из белой глины корабли, осенью с новой радостью шли, торопились в школу — они просто играли, кричали и, подравшись, снова плечом к плечу водили корабли… Я делал то же самое, а про себя летел где-то среди звезд… Я садился на ступеньку крыльца «Заготпушнины» и замолкал надолго. Если мне мешали, я поднимался и шел с задумчивым видом домой, словно что потерял. Я терял себя, может быть, я терял Землю во Вселенной.

Я стоял, прислонясь к стене дома, лицом к закату, а напротив через высокую фасоль с малиновыми и фиолетовыми цветами темнел дом, где жила Ленка. Одним окном он глядел на меня, чистый закатный свет проникал в другие окна — я видел этажерку с книгами, ковер на стене — аппликацию с желтым тигром. Казалось, я вижу какую-то неземную цивилизацию.

Когда возникало пламя у виска, я не выдерживал и срывался бежать. Это случалось чаще в сумерки, если я один дома. Я бежал по дороге, словно куда спешил. Меня окликали: Филипп! У меня пот на лбу, я не могу отвечать, я бегу, сгорая от стыда, что мне так страшно. Однажды я встал и ушел с урока. Все засмеялись. Кола Николаевич кричит: сейчас же вернись в класс! Я его уже не слышал, и что такое урок арифметики по сравнению с безмолвием Вселенной, где я летал, приближаясь к бушующей звезде и удаляясь…

В минуты душевного здоровья я не