Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

освобождала. Я хотел снять с себя природное и перейти весь в мир культуры. В школе я и проделывал это, и радовался, как легко мне стало удаваться это превращение. Я пел песни. Я читал книги. Но беда — я родился с печатью национального быта, я — это халат моей Дени, мои страхи и стыд, я — предмет этнографии, как шаман и его мазанка, я — человеческая окаменелость, заморыш исторической жизни человечества. Смешно вспомнить, как мы играли в индейцев, сами те же индейцы на пороге современной цивилизации. Я знаю: я живу в России, я свободен и счастлив, но я не могу забыть об индейцах в резервациях, о неграх в гетто, и тени их унижения и позора я чувствую на моем лице и сейчас.

Ребенком мне хотелось умереть и где-то в России родиться заново. Я об этом много мечтал. Но делать нечего. Быть так.

Теперь уже не песни, а книги меня спасали. Я лежал на кровати и читал целыми днями, читал до сумерек, а в сумерки уже не разберешь, где ты и где тот страшный мир с огнями городов, с автомобильными катастрофами, с изнасилованными женщинами, с небоскребами и яхтами. В сумерки слова обретают реальные формы, и уже не поймешь: ты глядишь в окно на стога, на фиолетовые облака или ты это видишь в фильме… В сумерки такая отчетливая тишина: слышно — стукнули дверью на другом конце села, слышно — промерзает вода вдоль берега, и все кажется, что где-то в пустом доме плачет ребенок. В сумерки слышишь пространства: Гималаи и Кордильеры, Ганг и Амазонка, американские прерии и африканские саванны — обступают меня близко, и снова мне неуютно, может быть просто поздняя осень.

Дверь открывается, чьи-то шаги, свет…

— Ты дома? — говорит мама.

Я дома!

Я лежу ничком на кровати, подо мной подушка, в руках роман Драйзера, нет, «Манон Леско», нет, «Тихий Дон», нет, «География частей света».». Я приподнимаюсь и включаю радио — голос знакомый поет «Синий платочек», и снова мир в душе моей, я спокоен и счастлив!

Но Аня больна, на нее мне страшно взглянуть Мне было двенадцать лет. Был март, снег сиял нестерпимо. Из Новой Руссы приехала специальная машина за Аней. Аня как будто стыдилась врача, которая знала ее. Врач, молодая, красивая, носила черные очки от солнца и так хорошо улыбалась тонкими алыми губами, совершенно, как Евгения Борисовна. Она ни на кого не обращала внимания, все что-то говорила Ане, словно они приятельницы, а Аня смущенно слушала и коротко отвечала. Я стоял один в стороне на согретой солнцем завалинке. Все стояли около машины и оглядывались в мою сторону, а мы с мамой уже попрощались, и раза два солнечные очки обращались в мою сторону, и я каждый раз замирал. Если бы я был болен, я бы взглянул на нее и поправился. Или умер от унижения. С крыш свисали сосульки, с них капало. Мама мельком взглянула на меня и вошла в закрытый кузов машины. Врач прошла в кабину и, закрывая дверцу, сняла очки — лицо ее мгновенно состарилось на пятьдесят лет. Пятьдесят лет она разъезжает по нашим селениям и в дождь и в метели. Русская женщина! Родина-мать! Я заплакал и прошел за дом… С деревьев сошел снег, леса чернели, но не так сиротливо и сухо, как зимой, а полные влаги и жизни начавшейся в них весны. Я перестал плакать. Холмы Новой Руссы синели влажно, светло, словно там уже сошел снег и весна!

4

В последний день перед экзаменом я бросил все попытки заниматься. Лучше ничего не делать. Я сидел на подоконнике и курил. Заглянула Зоя Вишнякова, Алика не было.

— Филипп, — сказала она, размахивая сумочкой, — идем в кино?

— Идем, — сказал я.

И мы уехали на Невский. Она сияла глазами, разно глядя с улыбкой любви и на парней, и на стариков, и на меня. Красота ее ног и походки, ее платья, ее сияющие глаза были отданы всем на счастье. Сидя в полутьме кинозала, рассеянно глядя на экран через поле голов, я особенно тихо и полно ощущал ее близость, и думал, как она может быть счастлива, и лучшие фильмы, в сущности, пытались выразить то же самое, они боролись за самое лучшее в ней, за самое высокое счастье. А Зоя как будто и не знала об этом, хотя много толковала о современном кинематографе и о современном театре… И если мне ни к чему были современный театр, БДТ, Сартр, Дюрренматт, а была нужна нежность и любовь, — ей нужно было все наоборот. В моем сознании возникала Ленка, и я испытывал сладкую зависть к ее жизни без меня. А Зоя Вишнякова? Сколько этих маленьких женщин я видел каждый день на Невском!

Но какая бы она ни была, я любил следить за каждым ее движением — грации, красоты у нее не отнять. При встрече в коридоре (утром она ходит в кокетливом халатике) или внизу в вестибюле (она спешит куда-то) ее глаза вспыхивали, голос звучал нежно, я в волнении совершенно терялся и даже не поднимал глаз, пытаясь схватить в воздухе отдельно от нее ее окрыленную нежность. Она просто говорила:

— Здравствуй, Филипп!

Я отвечал:

— Здравствуй! — волнуясь, как в детстве, когда я учился произносить это такое простое слово.

Шла осень пятого класса.

Анна Яковлевна покачала головой, поджала губы и своим задушевным голосом сказала: «Два». Два! Ее большие, бледно-голубые, как бусы, глаза говорили мне, что я хороший и унывать мне нечего. Я прошел на свое место счастливый, просидел другие уроки как во сне и отправился домой один. Ленка осталась петь в хоре.

Первым делом я затопил печь в летней кухне. Я один в доме. В сентябре и Дени надевает резиновые сапоги, и она рыбак, — идет кета! Я помыл котел, вычерпал грязную воду берестяным ковшиком, налил воды, снова вычерпал и налил окончательно чистой воды… Я встал и сказал: «Здравствуйте!» Взял плоскую корзину и отправился в огород: «Здравствуйте, Анна Яковлевна!»

Я срывал пожелтевшие початки кукурузы и бросал в корзину: «Здравствуйте, Наталья Львовна!», «Спасибо! Благодарю вас!», «Пожалуйста!».

С приездом новых учительниц я попал в безвыходное положение.

— Здравствуйте, Людмила Герасимовна!

Три слова нужно выговаривать целую вечность.

Ленка за три дома вылетала со своим «здрасьте», я за три дома сбегал к реке посмотреть: поднялась вода и насколько поднялась?

Длинные травы качались в воде.

Иногда и бежать некуда. Я, взволновавшись вконец, шептал: «Здра…»

И уже слышал над собой задушевный