Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

Если кто из сверстников бросал школу или оставался на второй год, я всегда удивлялся: как можно не мечтать о великой жизни? Как можно родиться безвестным, жить безвестным и умереть безвестным?

Бывало, я встаю рано и еще до жары успеваю прополоть картошку. Дени мною довольна, я — тоже. Теперь я свободен, я бегу купаться, а потом ем суп с кашей, у нас так принято: горячий суп с холодной кашей одновременно. Или Дени готовит мне жареную фасоль, и лучше мягкой зеленой фасоли в масле нет еды на свете… Или я собираю огурцы, режу на доске мелкими-мелкими ломтиками, посыпаю светлую, как в росе, массу солью, поливаю уксусом и ем! Но все это между делом, а дела нет. В селе в летний день — это сплошной сон. Рыбаки спят, потому что им в ночь ехать на рыбалку, полеводы спят по кустам за колхозным полем — перекур с дремотой. В селе старушки и дети — эти всегда спят. Собаки роют в земле глубокие норы, и куда ни глянь — отовсюду из-под земли торчат их красные языки. Я иду до «Заготпушнины», иду до мазанки Кэндэри — ни души! Разве проедет катер «Ласковый» — и на катере ни души! Я прыгаю по штабелям свежих досок у лесопильни, я люблю свежие доски, их цвет и запах. Еще больше я люблю свежеоструганные доски — такая чистота! Такая причудливость линий. Чистая красота!

Потрогав доски руками, я иду назад берегом — сначала галька и светлая вода, потом обрывистый луг и темные быстрины! На лугу множество тропинок, горячих, как песок. Летают стрекозы, и слюда их трепетных крыльев сгорает на солнце. Я вхожу в прохладу небольшой рощи ив над водой, падаю на мягкий дерн… Закрытые глаза полны светом — это белый свет! И мне странно думать о дальних странах, они только кажутся прекрасными, как звезды в ночи, но мне там не жить. Куда мне — быть рикшей в Бомбее? Куда мне — быть чистильщиком сапог в Милане? Нет, я и принцем, и королем не мог бы быть там. Когда я вижу в кино, как голодные дети роются в куче мусора или иссохшие, как мумии, едва живые люди бредут по дорогам где-нибудь в Америке или в Африке, я думаю: в каждом из них утрачена возможность великой жизни. Я лежу в роще ив и вдруг вскакиваю — какая мысль! Там, где-то в России, живет одинокая семья, у них есть все! И почему бы им не усыновить меня? Это так интересно, это надо обдумать! И я откладываю до вечера… К вечеру жара спадала, жизнь в селе возобновлялась, мы купались и играли в волейбол, я бегаю и помню: будет что-то хорошее, хорошее — терпение! Вот и сумерки, я поднимаюсь на чердак, где в белой четырехугольной палатке я сплю летом… Ласточки зашевелились в гнезде под крышей. Засветив фонарик, я читаю… Постепенно тают человеческие голоса, и природа начинает свой торжественный хор: комары, кузнечики, лягушки — кажется, и вода звенит, звенят леса, звенит небо колокольчиками звезд! Но это и есть огромная, необъятная тишина. Теперь время — я спокойно вытягиваюсь и улыбаюсь. Они решили усыновить меня. Надо же! Это значит, мне жить в Ленинграде. Подробности — на целый роман — я пропускаю… Я в Ленинграде, я кончил Университет, это само собой. Я поспешно обдумывал свою жизнь дальше… Кто я — ученый или писатель? Я писатель! Я написал книгу, мой первый роман, в 21 год — непонимание, переполох, признание! Я, не разгибая спины, пишу второй роман… Но… пришла беда, я знал: ее не миновать мне. В 23 года я заболел туберкулезом легких. Я лежал в больнице и уныло бездельничал впервые за много лет. Мое дело безнадежно. А у меня в голове готов третий роман, да еще какой! Но поздно. Я умер. Жизнь — счастье, но почему за счастье человек, как обманутая женщина, должен быть унижен? Смерть — унижение, и от того, что я прославился, моя смерть выставлена всем напоказ, читаю: «…после тяжелой и продолжительной болезни…» Что этим хотят сказать? Но делать нечего. Быть так. Слышу голоса восхищения у моего изголовья. Никогда я не чувствовал себя таким хорошим, как теперь, когда меня нет. Все случайное, лишнее, мой вредный характер, моя некрасота, вся шелуха — все ушло. Только стройные строки моих романов, только чистый свет жизни, когда той жизни нет. Но почему живая жизнь не обнажена так чисто-светло?

Пережив муки смерти, уже зарытый в землю, я вспоминал… Постойте! Талант, гений, великая жизнь — ладно… А любовь? Умереть, не испытав любви молодой красивой женщины, это грустно.

Ленка стояла, слегка наклоняясь надо мной, а я, упершись коленками о лед, помогал ей приладить коньки.

— Хорошо?

— Лучше не бывает, Филипп!

И она делает дальний круг, словно повторяет эти слова для всех.

И правда, нет радости лучшей, чем нестись на коньках, когда лед еще так чист и тонок, и половина реки еще чернеет незамерзшей водой, и над нею по первым ранним вечерам клубится белый пар, и деревья мохнато покрыты инеем, и самые интересные события разыгрываются на закате, в сумерках и при звездах, когда лед становится черным, а следы от коньков белеют, как хвост реактивного истребителя, и нам не остановиться.

— Филипп! — кричит Ленка. — Почему ты стоишь? Можно подумать, я за тобой бегаю!

И снова круг, в продолжение которого она принадлежит всем, с нею перекликаются, к ней прикасаются, и она все дальше уходит от меня и, уходя, приближается опять ко мне.

— Иди домой! — говорит она, ей весело!

И снова круг, словно она комета — приближается к солнцу, разгоняясь над землей, и снова уходит в сторону по своей орбите, которая не обладает постоянством. На лодках, опрокинутых вверх дном, иней. На крыше школы — иней. В воздухе — иней! На темных окнах красные сполохи заката, словно в горящих печах открыли дверцы. Сумерки струятся, как смутные ленты кино. Рокочет лед. Ленка стоит передо мною, пристукивая коньками, и быстро оглядывает мое лицо. Вокруг зимняя черно-белая ночь. Сняв коньки, мы медленно идем домой. Как хорошо было, и почему это кончилось? Всему есть конец. И дню, и конькам, и детству, и жизни… Я умру, и Ленка, и никогда ее не будет на земле. Но как это — не жить? Когда другие живут… И другие умрут, и другие. Когда-нибудь все умрут, потому что Земля исчезнет, как появилась однажды. Но появилась же!

Я, вдохновленный «пятеркой» по