Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

Его звали Володя, по-нанайски Володя, а если короче, Боло, то есть осень. Отец Боло погиб в войну, и Боло жил у деда, то есть бок о бок с Аней. Обедать — они сидели друг против друга, а еду подавала Дени — всегда было весело, особенно по вечерам, когда на улице темно, горят дрова в печи и говорит, говорит Москва. За перегородкой свет. Рано утром Дени затопила печь. У подножия Сихотэ-Алиня Мапа развел огонь в железной печурке. В школе тоже топятся печи. В доме становится тепло. Серебряные узоры на окнах начинают таять… Аня пыталась поднять Боло, он спал на медвежьей шкуре на полу, он только мотал головой. Но это если Дени дома… Если Дени выходила доить корову, Боло мгновенно просыпался и хватал Аню за плечи, Аня билась у него в руках, задыхаясь от смеха, колотила его кулачком по спине и по голове. На рассвете прямо по сугробам они отправлялись в школу, где Боло застенчиво опускал голову — в школе он был самый большой. Нет, ему и пятого класса не удалось одолеть, он просто опоздал родиться. Если из букв составить слово заяц, ему явно этого мало. Ему подайте зайца. Белый лист бумаги заинтересовал бы его, если на нем оставил следы волк. Зимний вечер, на улице стужа, Аня делала уроки, а Боло колол дрова, давал корове сено… Дени любила Боло больше, чем Аню. Как лето, они ездили в Даи-Хэвэн за голубикой. Выедут рано утром, а приедут на место только под вечер. Дени варила ужин, Боло собирал дрова и складывал их в кучу у палатки, освещенной вечерним солнцем. Вот солнце ушло за лиловую тучу, ярко освещая ее нижний край. Залив затих и затаенно блестел. В воде ночь уже наступила, купаться Ане тепло-тепло, но страшно. Несметные звуки наполняли воздух. Всего громче — кваканье лягушек. Рано утром они шли гуськом в сторону болота по мокрому лугу — Дени, Аня и Боло. На заливе рассеивался туман, словно вода открывала глаза… Неизвестно кто, неизвестно когда протоптал здесь множество тропинок с редким мусором из веток и листьев в мягкой пыли. Обилие ягод радовало, но было невыносимо горячо, — спасала вода между кустами… Они ходили по колено в воде, проваливаясь в мягкий мох, вода звенела — такая чистая вода! Боло необыкновенно быстро собирал голубику, наполняя все курми — особой формы корзинки из бересты с узорами, с причудливым орнаментом. Дени возносила Боло до небес, а Аня больше берегла лицо от солнца и мошкары. Но от нее ничего и не требовали. Она училась в школе лучше всех — престиж ее был непоколебим. Вечером Дени варила ужин, а Аня и Боло купались. Они выходили из воды, продрогшие, и Дени говорила: «Идите в палатку, там тепло!» Палатка хранила тепло дня и была полна розовым светом вечернего солнца. Было чудесно. Боло говорил, что любит ее, Аня утверждала то же самое. И он просил ее:

— Почему ты не хочешь?

— Мы еще маленькие, — отвечала Аня.

— Я выше Мапа, ты выше Дени, — говорил Боло.

— Я не жена тебе, — отвечала Аня.

— Так будешь. Я уже достаточно взрослый, чтобы прокормить жену.

Аня смеялась:

— Но кто нам поверит?

— Поверят, — говорил он, — если у тебя родится ребенок.

— У меня ребенок? С ума сошел!

Боло упорно продолжал:

— Люди становятся взрослыми, когда у них появляются дети.

— Но я не хочу стать взрослой, — отвечала Аня.

— Все дети хотят стать взрослыми, — говорил Боло.

— Я — нет! — отвечала Аня. — Мне и так хорошо.

Нет, удивительно как хорошо ей быть школьницей. Она родилась быть школьницей. Она любит хранить тетради в чистоте. Она любит выводить буквы, потому что у нее хорошее перо и чудесный почерк. Она любит отвечать стихи наизусть, потому что у нее такая память и голос:

Горные вершины

Спят во тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы…

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.

И все-таки это случилось. Боло — такой сильный, а Аня сама не знала, чего она хочет.

Но ему не везло. Его исключили из школы, и Мапа отвез Боло в Комсомольск, в ремесленное училище.

Аня брала в руки книгу, садилась у окна. Подоконник служил ей письменным столом. Казалось, Аня достигала зрелости по понятиям прежних веков. Нет, случилось, как ей хотелось. Детство едва начиналось. Из звуков слагались слова, из слов слагался мир, который простирался дальше тех гор, что видны в окно. Неправда, что земля кончается за колхозным полем. Там возникали города и страны, это была Земля, которая летит вокруг Солнца, а солнце все равно что одна из тех звезд, и все эти звезды летят… Куда?

Теперь, как осень, Аня уезжала в Новую Руссу. В интернате всегда так чисто, светло, в школе шумно и весело. Как ни интересны физика и география, всего лучше — «Родная литература», с силуэтом Пушкина. А всего лучше — это глядеть на учительниц. Одна моложе другой, одна красивей другой. «Как они прекрасны», — думала Аня с испугом. Разве можно иметь такие прекрасные глаза? Такие стройные, сильные ноги? А голоса, голоса?

— Аня, ты слушаешь?

— Да, Надежда Александровна!

Аня сидела у окна. Шел дождь, чернело убранное картофельное поле, сияла осенняя крона клена, и уходила в лужах дорога с мостками по обе стороны, и толпились дома, и загорались окна. Аня сидела среди шумных, беззаботных товарищей, но жила и там где-то, в одном из этих домов, может быть…

Теперь Аня, ложась спать, брала в руки книгу, ведь тогда какая-нибудь счастливая мысль из книги делала ее покойной, и она откладывала книгу, с удовольствием вытягивалась, руки ложились вдоль тела, и Аня чувствовала тишину на земле, и думала… просто не думала, она проводила рукой по своему телу под простыней, и в ней поднималась нежность к себе. «Хорошо ли тебе, Аня?» — спрашивала она. «Хорошо», — отвечала она.

И я рад, что ей было хорошо.

Зимние каникулы в Ороне — это всегда возвращение в детство. Здесь все по-прежнему. И Боло здесь. В ремесленном училище он преуспел, он вернулся в Орон и сделался колхозным электриком. Как они встретились в первый раз? Он смутился, а Аня ничего.

— Ну, чего ты! Раздевайся, садись! Сейчас будем ужинать. Мама, скоро?

— Скоро, — отвечала Дени по-русски.

Боло скинул ватник. Он носил свитер, под которым был еще один свитер.

— Пярму хочешь? — спросил он смущенно, смешивая, по своему обыкновению, русские и нанайские слова.

— Щука? Сазан?