Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

в себе силу чувствовал — как никогда. И вдруг в голову пришла такая простая мысль, что горько стало: значит, не доверяет ему Данилов, если держит на скамейке. Боится — не потянет Фома. Значит, он где-то сплоховал, не выкладывался на полную катушку — вот у Данилова и опасение появилось. А раз так, какое же он имеет право требовать, чтобы его выпускали? Позориться? Команду подводить? Скотина, ругал себя Фома, старым багажом хочешь прожить, запижонился, уши развесил.

И чтобы хоть в чем-то помочь ребятам, нещадно орал.

VII

На площадке безумствовала команда противника: целовались, обнимались, прыгали, пытались качать тренера. С трибун на поле хлынули болельщики.

Ребята собрались вокруг Данилова, тяжело дышали, смотрели под ноги, обтирались потными майками. Данилов скучно улыбался и, как заведенный, повторял:

— Ничего, мальчики, обойдется. Не всегда же выигрывать.

Фома ничего не говорил, помогал ребятам разобраться в тренировочных костюмах. Что попусту болтать, если тринадцать очков отдали?

Данилова зачем-то позвали к судейскому столику. Он озабоченно и не очень уверенным тоном скомандовал:

— Без меня не расходиться.

Болельщики стояли поодаль, взяв ребят в круг, но близко не подходили — Фома отгонял.

— Чего уставился? Не видал, что ли? Вали отсюда!

Злили его сейчас болельщики, впрочем, всегда это было, когда команда проигрывала. И хоть бы участие было на лицах или жалость, что ли, — только любопытство: а вдруг начнут выяснять отношения, вдруг раздерутся или расплачутся? Хорошо, еще не бранили. Когда выигрывали, другое читалось на лицах: восхищение. А может, так казалось, вернее, хотелось, чтобы так было.

Откуда-то появился Данилов и бросился Фоме на шею. Фома находился ближе всех к нему.

— Победа! Победа!

Фома осторожно высвобождался из объятий и ничего не понимал.

— Второе место! — кричал Данилов и норовил каждого потрепать за плечо. — Пруха! Считали, считали — и в нашу пользу! Победа!

— Второе — так второе, — сказал кто-то, но без радости.

— Арифметика, — сказал Фома, — плюс на минус…

— Чудаки! — шумел Данилов. — Победа же!

Все-таки удалось ему расшевелить ребят: повеселели, заулыбались.

— Иван Кириллович, взгляни еще разок, может, и на первое потянем?

— А что? Можем?

— Вот это да!

— Братцы, наша взяла!

Все вдруг расшумелись, уныния как не бывало, и болельщики повели себя иначе: как и положено, когда команда побеждает.

Подошел секретарь и попросил товарищей, чьи фамилии он зачитает, подготовиться для получения дипломов.

— За второе место? — не выдержал Крючков.

Секретарь скорчил гримасу: что за странные шуточки? Только тогда ребята поверили по-настоящему. Слушали нетерпеливо.

— А Фома? — спросил Гришка Петров.

— Какой Фома? Никакого Фомы нет, — раздраженно сказал секретарь и пересмотрел список команды, где птичками были отмечены фамилии награждаемых. — Есть Фомин, Б. И., но он не включен.

— Тебя что, Борисом зовут? — удивился Гришка.

— Борисом, — сказал Фома. — Борис Илларионович.

— Как же так? — протянул кто-то. — А почему нет?

— Существует положение: если игрок сыграл меньше пятидесяти процентов игр, он награждению не подлежит. Будто первый год играете.

— Я ж ничего, — сказал Фома. — Я ж не против.

Публику сгоняли с поля, и секретарь торопился.

— Такое уж дело, — развел руками Данилов.

— Я ж ничего, — сказал Фома.

VIII

Говорили какие-то приветственные слова, гремел туш наспех собранного оркестра: труба, кларнет, аккордеон и ударник. Ребята взволнованно наклонялись, принимая грамоты и коробки с подарками. Фома неистово хлопал.

— А почему ты здесь? — спросила Лена. Фома и не заметил, как она пробралась к нему.

— Так, — он пожал плечами. — Арифметика… — и пожалел о сказанном — будто жаловался.

— Что?

Назвали фамилию Крючкова, и Фома зааплодировал. Лена схватила его за рукав.

— Да перестань ты! — голос ее был необычно резок, и Фома решился взглянуть ей в глаза. — Ответь мне: почему ты такой?

— Какой? — спросил Фома и отвел глаза.

— Ты…

Стало тихо — лишь они двое в безмолвно бушующем зале — настолько тихо, что он слышал прерывистое дыхание той, в чьи глаза он боялся смотреть, чьи слова он боялся слушать; боялся и желал.

— Не надо, — попросил он.

— Ты или святой или…

— Или? — как эхо повторил он.

— Жалко мне тебя, — продохнула Лена, и ему показалось, что она хочет погладить его по голове, и он даже наклонил голову, чтобы ей удобно было это сделать.

В уши ворвался грохот зала; они стояли, тесно сжатые нетерпеливо-любопытной толпой.

— А ты не жалей меня, — резко сказал Фома, страдая, что приходится вот так разрушать возникшее между ними понимание. Но не может же он поперек себя идти. У нее эта жалость на миг. Как и те, давние слова. Думай потом над ними. — Не надо!

Она что-то сказала, но он не расслышал и, когда выбирался из толпы, думал, какие же слова она могла сказать, а на сердце оседала горечь, но испытывал он то же, что некогда в Мацесте: тяжесть, а потом легкость. Невесело ему было от этой легкости.

IX

Он открыл дверь в раздевалку.

— Ну и подарочки! Никакой фантазии: опять будильник!

— Тренировка-то когда? — спросил Фома и вытащил из шкафчика чемодан, чтобы переодеться. — Завтра?

Петр Киле

ПТИЦЫ ПОЮТ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Повесть

Пролог

— Пойду поохочусь, — сказал я по-русски.

— В школу не опоздаешь?

Я оглянулся: кто это сказал? Это прозвучало, как эхо, как голос моей мамы Ани… Нет, это все-таки сказала Дени, моя бабушка. Я сказал — нет. Ласточки летали низко над водой, высоко над землей. Ивы на том берегу зеленели, луга были обожжены. Я завернул к Андрею, он ожидал меня, сидя на завалинке. Андрей держал на коленях малокалиберку и сонно глядел на меня.

— Ты что, спишь? — сказал я ему.

— Ну да, — отвечал он вяло.

С ним мы сверстники, но Андрей давно отстал, потом и вовсе ушел из школы. Был крупнее нас и дурнее, что ли? Он левша.

— Патроны есть? — спросил я. Он показал три пальца — я не поверил.

— Как мы поделим? — сказал я.

— Никак, — отвечал он самодовольно. — Ружье мое, патроны мои.

Все это правда, мне стало скучно. Я вынул из кармана брюк рогатку из красной резины и камешек.

Мы прошли огородами, перелезли через изгородь и углубились в лес. Куковала кукушка. И с каждым ее нанайским «кэ-ку» меня охватывало волнение и тоска. Вместе с тем увлекала радость: я поднимал ногу и думал, куда опустить: на сухую листву или на воду — куда радостнее? Клены зеленели цветами, березы сладко пахли. Повсюду из-под земли выбивалась трава. Солнце ласкало лицо, наполняя светом глаза. Над серыми лесами влажно голубели холмы