Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Я прислушалась.

Там, снаружи меня ждала моя новая дивная жизнь. За пределами искусственно созданной тени затаился притихший в ожидании город. Совсем скоро в него беззвучно, по-кошачьи войдет осень. Принесет с собой преувеличенно яркую палитру листвы. Будет прямо в небе отмывать от кучевой светло-фиолетовой краски свои гигантские кисти. А по утрам накладывать на городские пейзажи импрессионистскую грунтовку тумана.

Я задержала дыхание – все было готово к представлению. Оставалось только поднять занавес. Сделать последний шаг. Я почувствовала волнение. И вместе с тем страх, легкий и головокружительный. Я взялась за шторы. За плотную надежную ткань принятого решения. С секунду помедлила. И рывком развела руки в стороны.

Он

Глыбы льда были правильной геометрической формы, простые, понятные и очень холодные – сфера, куб, параллелепипед, пирамида. Они казались невесомыми и беззвучно левитировали в пространстве, оставляя за собой тончайшую дымку конденсирующейся на заиндевелой поверхности влаги. Я, не отрываясь, наблюдал за их беспорядочным передвижением – время от времени летающие по спальне объекты ледяной стереометрии проходили в сантиметрах друг от друга, лишь чудом избегая столкновения, и это захватывающее дух беспокойство от практически неизбежного удара проходило через все мое тело, оседало во мне пеной облегчения, недолговечного и обманчивого. Наконец произошло то, чего я так опасался, – две светло-серые полупрозрачные глыбы не смогли разминуться и с силой врезались друг в друга, ледовый массив заскрежетал, пошел трещинами, мгновенно увлекая в них и меня, и мое сновидение. Я очнулся, скрючившись на кровати, – разбитый дрожью, больной, задыхающийся, на часах была половина седьмого утра, а в груди – осколки льда.

Я осторожно, стараясь не потревожить Жанну, поднялся с кровати и на бесчувственных ногах добрался до ванной. Там, в одном из зеркальных шкафчиков я отыскал градусник – белую полоску пластмассы с термостатическим наконечником, – включил его и сунул под мышку. Несколько утомительно длинных минут градусник молчал, озадаченно и настороженно, но затем все-таки издал троекратный сигнал: 35 градусов Цельсия.

Если это грипп, то очень странный. Я чувствовал привычные уже головокружение и слабость, ломоту в суставах и в шее, но сейчас к ним добавился озноб, перемежающийся приступами болезненного голода. Но самой неприятной была дрожь, она накатывала на меня все настойчивей и настойчивей, и пусть у меня пока получалось ее контролировать, я подозревал, что все это совсем ненадолго. Поэтому я постарался как можно скорее уйти в это утро из дома, мне не хотелось, чтобы Жанна видела меня в таком виде, а главное – я боялся ее заразить. Правда, полностью скрыть от нее свою странную низкотемпературную хворь не получилось – пару раз Жанна пристально рассматривала меня, словно пыталась понять, что же во мне изменилось. А когда я отказался ее целовать, она ожидаемо потребовала объяснений. И мой лепет про грипп и про то, что я простудился, был в одночасье сметен напором ее жадных губ и языка – Жанна заявила, что хочет меня всего, целиком, и это относится и к моим вирусам, и к моим микробам.

К тому времени, как я добрался до своей одинокой квартиры, мое состояние ухудшилось. Было ощущение, что во мне словно что-то захлопнулось, какая-то дверь, и это парадоксальным образом нарушило равновесие, пробило в груди глубокие бреши, и через них, через эти дыры с неровными рваными краями, в меня хлынул сначала озноб, а затем уже и само ее величество дрожь.

Дрожь наступала внезапно и на строго ограниченные периоды, словно представляла собой не приступы неведомой болезни, а какой-то новый изуверский способ тренировки мышц путем их быстрых и совершенно неконтролируемых сокращений. Впрочем, при желании в этом можно было даже рассмотреть послабление, некий компромисс, своего рода болезненную договоренность, ведь цикличность делала ситуацию предсказуемой, позволяла заранее рассчитать, когда ко мне в следующий раз придет онемение шеи и плеч и все, что за этим с неизбежностью следует: головокружение, апатия, слабость и боль, переходящая в крупного помола дрожание.

Именно в одну из таких благословенных пауз в мой мобильный с трудом протиснулся телефонный звонок из продюсерской компании. Я поднес смартфон к уху и услышал:

– Але? Але, это Никита?

– Нет, это его копия из обезвоженного ангидрида.

На том конце провода наступила тишина, то ли изумленная, то ли озадаченная, но сегодня у меня не было сил гадать, поэтому я почти сразу сдался:

– Если вы снова по поводу посерийного синопсиса, то, увы, ничего не изменилось – синопсис все еще не готов.

Затем я включил громкую связь и несколько минут рассеянно выслушивал междугородние телефонные увещевания про дедлайны, задержку производства, неустойку за простаивающее оборудование и про какие-то еще, совсем уже малопонятные мне бизнес-англицизмы. Мой следующий приступ уже нетерпеливо топтался неподалеку – казалось, он дает мне отсрочку исключительно из уважения к продюсерской компании и сценарию моего восьмисерийного телевизионного фильма. Хотя, если вдуматься, откуда у него вообще могло взяться к нему уважение, если даже у меня самого сценарий вызывал в последние недели чуть ли не тошноту? И пусть на уровне заявки идея сериала выглядела вполне пристойно – чем дальше я продвигался с посерийным синопсисом, тем сильнее краснел от стыда мой внутренний, не привыкший к продюсерским окрикам драматург. И тем меньше и меньше мне нравилась сама эта высокооплачиваемая идея приумножать ад, изливающийся на нас ежедневно из телеэфира. О чем я и сообщил находящемуся за семьсот километров отсюда продюсеру.

Сообщил и тотчас отключился.

Она

На прошлой неделе на курсах начались занятия по композиции.

Оказалось, что я все делала правильно. Только чересчур задержалась на уравновешивании точки. Не задумывалась о том, что точка – это неподвижность. Ее можно было поместить в разных местах на листе. Вызвав разной силы желание привести композицию в равновесие. Но сама по себе точка могла еще двигаться. Оставляя за собой след – линию. И тогда ситуация усложнялась. Линия могла быть вертикальной. Напряженной под действием силы тяжести. Или же горизонтальной. Спокойной, лишенной движения. Смещение линии к краям плоскости тотчас вызывало почти физическое напряжение. Но самой стремительной была диагональная линия. Она не только содержала в себе движение, но и открыто, не прячась, заявляла направление. Неудержимо соскальзывала вниз. Или же резко взмывала, стремясь выйти за пределы рисунка.

Однако и точка сама по себе тоже оказалась не так проста. Ее можно было увеличить в размерах. Превратить в круг. Или в какую-нибудь другую фигуру. В фигуру с определенной визуальной массой. И эта фигура теперь не только