Цельсиус - Андрей Гуртовенко

вызывала сбой в равновесии. Она еще и взаимодействовала с самой плоскостью. Подчиняясь ей. Подавляя ее. Или же находясь с ней в гармонии. И дело здесь не сводилось только к размеру фигуры. Была еще форма. И замена круга на агрессивно-беспокойный треугольник тотчас нарушала паритет. Треугольник требовал для себя больше плоскости. Больше внимания.

Наконец, был еще цвет. Разная масса при одинаковой форме и размере. Разный визуальный размер при равной площади. Преувеличенная тяжесть теплых цветов. Фактурное утяжеление. Графическое смещение зрительного центра. Теперь я понимала, что была очень и очень самоуверенной. Если всерьез рассчитывала «поставить глаз» с помощью одной лишь точки на листе бумаги.

На курсах меня научили пользоваться аппликацией. С ней дело пошло намного быстрее. Нужен был лист бумаги. И два элемента. Разные по форме и по размеру. И по цвету. Первым элементом нужно было создать асимметрию на плоскости. А вторым – ее компенсировать.

Разбалансировка и уравновешивание. Ощутимый крен. Влево. Вправо. Вниз. Вверх. По диагонали. И строго отмеренное количество гирек визуальной тяжести на противоположной стороне внутренних весов. Чем-то это было похоже на то, что я делала в своих рисунках с точкой. Только аппликация позволяла во много раз ускорить процесс. За пару часов можно было уравновесить десятки композиций. А почувствовав себя уверенно, двинуться дальше. Добавить на плоскость еще элементов. Или же разрезать на несколько частей одну из ключевых фигур. Намеренно порушив находящуюся в равновесии композицию.

Всего несколько таких занятий, и все: мир больше не мог скрыть от меня свое несовершенство. Я начала мысленно добавлять недостающие элементы в ландшафты вокруг меня. Машинально, не отдавая себе в этом отчета. Разгружала верхние этажи зданий, избавляя их от лишних элементов декора. Чтобы дома ненароком не опрокинулись. Равномерно заполняла автомобилями дороги. Спрямляла улицы. Исправляла лица идущих навстречу прохожих. Поправляла смещенные центры масс их в большинстве своем несимметричных фигур. Дорисовывала в небе стаи птиц. Избавляла городские пейзажи от чрезмерно больших, ничем не заполненных пространств…

И только в одном человеке мне не нужно было ничего исправлять. Добавлять, корректировать, уравновешивать. Я не поменяла бы в нем ни единой черты. Ни одной, самой незначительной линии.

Сегодня утром у Никиты был заболевающий вид. Он даже отказался меня целовать. Сказал, что у него, скорей всего, вирус. Но я убедила его, что это не так. Что это никакой не вирус. Потому что я его поцеловала. Не раз и не два. И со мной ничего не случилось.

Он

На следующий день мое состояние не изменилось, и ближе к вечеру я позвонил Грише и уговорил его сходить со мной в сауну. К этому времени я ощущал себя, точно спятивший гипотермический стахановец, зачем-то выполнивший за день годовую норму дрожания и вот-вот собирающийся взять на себя новые патологические обязательства. Поначалу я еще пытался как-то переломить ситуацию – стоически, чуть ли не до ожогов подставлял себя под горячие, исходящие клубами пара струи воды в душевой кабинке, надевал зимнюю одежду и до изнеможения отжимался и приседал. Под конец я решил взять хитростью и незаметно заснуть, но дрожь была начеку, она не позволила мне отключиться и хотя бы на пару часов забыть о болезни. Так что я надеялся, что импортированное из Суоми сухое стоградусное тепло в обществе старшего брата поможет мне наконец разомкнуть этот круг. Ко всему прочему, подступающие к потемневшим окнам сумерки уже сгущались пару раз в пространстве смутной фигурой так и не досочиненного мной Пигмалиона.

Я оказался прав, пусть и весьма фрагментарно, в сауне мне действительно стало лучше, дрожь и озноб заметно ослабили хватку, хоть и отказались отходить от меня далеко, а вот ощущение хрупкости никуда не исчезло. После сауны мы с братом сидели в баре и пили – я водку, а Гриша пытался прочитать официанту местную коктейльную карту, от начала и до самого конца. Я смотрел на раскрасневшееся безмятежное лицо брата, на все заметнее укореняющиеся в нем с каждым годом тяжеловесное спокойствие и уверенность в себе, какую-то даже породистость, что ли. Как солнце оставляло на коже свои отпечатки в виде загара, так и высокооплачиваемая ответственная работа исподволь меняла внешний вид человека, – это трудно объяснить, но невозможно не чувствовать.

Гриша добрался уже до середины коктейльной карты, его движения стали заторможенными и вальяжными, что еще больше добавило ему начальственной стати. Раскрывшиеся после сауны поры его лица заволокло мягкое опьянение, незаметное и слабоалкогольное, как красно-оранжевая жидкость, которую он сейчас втягивал в себя через трубочку. Кубики льда в его стакане тоже казались оранжевыми, они вобрали в себя весь свет, до которого смогли дотянуться в полумраке бара, и их гипнотическое свечение одновременно и тревожило, и усыпляло.

– Гриш, скажи, зачем ты вытащил меня тогда из проруби? – Гриша вздрогнул и прекратил потягивать свой «апероль шприц», и только лед все так же продолжал светиться в его наполовину опустевшем стакане.

Наконец брат вышел из оцепенения, вскинул руку, подзывая к себе официанта, а когда тот подошел к нашему столику и приготовился принять очередной заказ, указал на меня и сказал:

– Этому больше не наливать.

Гриша дождался, когда обиженный официант растворится в расфокусированном алкоголем полумраке, и сказал:

– Ты знаешь, Никитос, стыдно признаться, но я всегда, сколько себя помню, тебе завидовал.

Гриша посмотрел на мои поднятые в удивлении брови и продолжил:

– У тебя дар – думаешь, я не понимаю? Это либо есть, либо нет. Но если есть, то тогда можно позволить себе очень многое. Жить как хочешь, заниматься чем нравится. И не идти ни у кого на поводу. У того же отца, например.

– И это мне говорит топ-менеджер самой крупной энергетической компании города. С женой, двумя детьми, с квартирой в клубном доме и «Мерседесом» в подземном гараже.

– Ну во-первых, у меня «БМВ», а не «Мерседес», – сказал Гриша. – А во-вторых, моя высокооплачиваемая работа – всего лишь компенсация за собственную обыкновенность.

Я вдруг почувствовал, что пропустил момент, когда эффект сауны сошел на нет – у меня снова заныли плечи и шея, ознобная пауза, очевидно, подходила к концу, и если я не хотел напугать брата своим приступом, следовало убираться восвояси.

– И что, Гриш, ты действительно променял бы свою жизнь на мою? Этот свой комфорт и благополучие – непонятно на что? Только учти, у тебя не будет такого брата, как у меня. Никто не даст тебе в долг, в любое время и в любом количестве.

Гриша замолчал, задумчиво разглядывая почти пустой бокал, затем