Цельсиус - Андрей Гуртовенко

опустилась на стул. И принялась сгибать и разгибать свои пальцы. Сосредоточенно. Не отвлекаясь ни на что постороннее. Сгибать и разгибать. Сгибать и разгибать. Сгибать. И снова разгибать…

Наконец я услышала вожделенный легкий треск. Корка льда на коже треснула. И начала понемногу отслаиваться – с пальцев, с ладоней, с запястий, с локтей. Через несколько минут мои руки уже двигались почти свободно. Как и всегда. Но вот сама я почувствовала непривычно сильную усталость. Ко мне вернулись моя слабость, головокружение, уже знакомый, галлюцинирующий сырым мясом голод. Мне нужно было отдохнуть. И заодно посмотреть, как там Никита.

Я с трудом поднялась. Кое-как добрела до спальни. И в изумлении замерла на пороге. Весь пол был усыпан листами бумаги. Весь-весь. Повсюду лежали белые, заполненные текстом прямоугольники. Я осторожно наклонилась. Подняла несколько страниц. Буквы прыгали и расплывались перед глазами. Кружились в границах листа. Пытались вырваться за его пределы. Я смогла разобрать только пару слов. И все они были одинаковыми:

Новый Пигмалион. Новый Пигмалион. Новый Пигмалион…

Мои пальцы разжались. И страницы, вычерчивая в воздухе плавные линии, вернулись к своим собратьям.

Я подошла к кровати. Долго разглядывала спящего Никиту. Потом медленно стянула с него одеяло и осторожно, стараясь не разбудить, раздела его.

Он был синим. Ровного, чистого синего цвета, совершенно без примесей. Никаких больше красных пятен, желтых всполохов, даже отголосков зеленого. Один только синий.

Это было неприятно, да. Но поправимо. Потому что я знаю главный секрет синего цвета. Каким бы безнадежно холодным он ни был, как бы ни вымораживал взгляд – синий цвет все равно излучает в пространство едва заметный оранжевый оттенок. Это в самой его природе. И если долго-долго смотреть на Никиту, а затем резко закрыть глаза – его тело на несколько секунд оживет. Окрасится призрачным оранжевым цветом.

И тут мне вдруг до жути захотелось стать Никитой. Пусть даже совсем ненадолго. Захотелось узнать, какой он внутри. О чем он думает. И как. Главное – как. Вот что самое интересное. Мне захотелось стать им. Чувствовать как он, думать как он. И еще… Еще очень хотелось посмотреть на саму себя его глазами.

У меня в груди все задрожало. Почему бы и нет? Почему бы не попробовать? Прямо сейчас. Здесь. Вот он лежит передо мной, спящий и такой беззащитный. Весь в моей власти. Я торопливо, насколько позволяла моя новообретенная заторможенность, разделась. Осторожно, словно на свежевыпавший снег, ступила на простынь. И с едва слышным хлюпнувшим звуком погрузилась в него. В его густую синюю краску. Слилась с ним. Растворилась в нем. Стала им.

Они

Холодно, боже мой, как же все-таки холодно – как мы вообще здесь живем, на этой планете, в этом узком, совершенно несвойственном природе интервале температур? Ширина нашей зоны комфорта – жалкая пара десятков градусов, градус вправо, градус влево – и все: либо глобальное потепление, либо новый ледниковый период.

Я проснулся в одиночестве, Жанны не было, и я понятия не имел, куда она делась. Зато в голове, в качестве сомнительной необязательной компенсации отчетливо слышались какие-то голоса, а когда они время от времени замолкали, я чуть ли не физически ощущал внутри чье-то присутствие. Я даже несколько раз с силой тряхнул головой, но этим лишь раззадорил поселившегося во мне наблюдателя, а потому решил сосредоточиться на том, на что в состоянии был еще повлиять, – согреться, мне нужно было согреться. Но для начала хорошо бы измерить температуру.

Поиски термометра неожиданно отняли у меня много времени и почти все силы – я знал, что он где-то в квартире, но это мое знание было чересчур абстрактным, так что я бродил как сомнамбула из комнаты в комнату, из спальни в ванную, из прихожей в гостиную, словно многократное посещение одних и тех же мест действительно могло мне помочь. А вообще, это даже в чем-то забавно – когда внутри твоей головы есть что-то еще, что-то тебе не принадлежащее. Ощущаешь себя немного матрешкой – это новое, поселившееся в тебе нечто не прилегает к твоим мыслям вплотную и при ходьбе тихонько постукивает об изнанку черепа, шизоидным метрономом отсчитывая сделанные по квартире шаги – тум, тум, тум, тум…

Время шло, градусник все не находился, и когда я в очередной раз проходил мимо спальни, из-за неплотно прикрытой двери до меня вдруг донеслись какие-то голоса. Я остановился: ни один из голосов не принадлежал Жанне. Пару мгновений я оторопело размышлял, стоит ли мне входить, но потом все-таки сделал неуверенный шаг, осторожно приоткрыл дверь…

И очутился в кабинете Хуторянского.

Художественный руководитель театра сидел в своем массивном кожаном кресле и удивительным образом казался гостем в собственном кабинете. Он затравленно и подобострастно и вместе с тем с какой-то слезливой стариковской нежностью смотрел на диван у окна, на котором, подогнув под себя ноги, полусидела-полулежала Оксана Кочубеева. Она была в светло-желтом платье в горошек, чересчур коротком и чересчур призывном, правда без капли вульгарности. В руках Оксана держала пухлую, прошитую по левому краю стопку листов бумаги и не торопясь дочитывала последние страницы.

– Хорошая пьеса, – осторожно проговорил худрук, когда Оксана закончила читать и отложила рукопись в сторону.

– Да, хорошая, – без энтузиазма согласилась Оксана. – Только не говори, что ты собираешься ее ставить.

Хуторянский встретился взглядом с Кочубеевой. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, но в конце концов худрук сломался, отвел глаза и полез в стол за бутылкой коньяка, намереваясь скрасить им свое очевидное мини-поражение. Но Оксана покачала светловолосой головой, и бутылка тотчас исчезла со стола.

– Костя, ты же сам видишь – пьеса написана под Кристину. Или у тебя в труппе полно бывших балерин? Посмотри, ведь это практически мюзикл, главная героиня там танцует с самой первой сцены, как только у нее внутри начинает играть музыка.

Хуторянский побагровел, словно раскусил секретную ампулу с краской, – от шеи, через двойной подбородок и обвисшие дряблые щеки к прогрессирующим залысинам. Типичная реакция то ли пойманного с поличным, то ли неожиданно столкнувшегося лицом к лицу со своей совестью.

– И не нужно на меня так смотреть. Сам знаешь, у Никиты легкая рука. У «Журавлева в небе» была номинация на «Золотую маску». И у «Музыки» тоже обязательно будет. Поэтому я не хочу отдавать его новую пьесу какой-то там Кристине.

– Оксаночка, – худрук подал наконец голос, и этот голос заметно дрожал, – но ведь невозможно разбрасываться такими пьесами. Ну? Давай попробуем что-нибудь сделать. Давай перепишем ее под