Цельсиус - Андрей Гуртовенко

свист. Он постепенно разрастался, перемещаясь по шкале к неразличимо высоким частотам, и это неожиданно сдвинуло с места то, что с утра сидело в моей голове. Я почувствовал тошноту и сильное головокружение, ощутил странную легкость в руках и ногах и вдруг понял – еще пара мгновений, и чужое сознание покинет меня.

И еще вспомнил – у меня уже неделю задержка.

Она

Я очнулась. Пришла в себя. Было очень холодно. И непереносимо бело. Холод для окоченевшего тела. Снежная слепота – для глаз. И тут, всего на одну ослепительную секунду, я снова пережила это. То, как я была им, моим Никитой. Как смотрела на мир его глазами. Думала его мыслями. Чувствовала его кожей. Его телом, кончиками его пальцев. И меня накрыли такая тоска, такое невозможное одиночество, такое сильное желание опять стать им, моим любимым, что я взвыла. Издала протяжный, из самого нутра грудной вой. Выпуская на волю свою непереносимую для сознания – для осознания – боль. Вместе со странными, едва знакомыми мне словами: холлофайбер, комфорель, микрофибра, полиэфир… Вместе с непонятно откуда взявшейся во мне уверенностью.

Моего отца зовут Юрий Гайдук.

Оторванность от любимого разрасталась. Заполняла собой все вокруг. Все, что меня окружало, и меня саму. Было ощущение, что этому не будет конца. Казалось, ничто не в состоянии остановить эту усиливающуюся с каждой секундой тяжесть. Но вот мое одиночество добралось до наивысшей точки. И замерло. Оно не начало уменьшаться, нет. Оно просто больше не росло. И на том спасибо.

Снежная слепота постепенно спала с глаз. И я смогла осмотреться. Хотя и так уже поняла, куда я попала. Ледяная тюрьма моих снов, вот что это такое. В этом месте не было и не могло быть Никиты – здесь, похоже, вообще ничего не было. Одни лишь огромные, никуда не ведущие залы. И по этим залам можно было бродить бесконечно. Потому что времени здесь тоже нет. Потому что куда бы ты ни шел, все равно неизбежно оказываешься в исходной точке. В этом самом помещении с обледенелыми стенами. С неразличимым от изморози, вознесенным на запредельную высоту потолком. И колоннами. Естественно, дорическими. Словно древние греки все-таки добрались до Северного полюса, построили здесь свой храм и пропали, исчезли без следа. Растворились в прозрачном морозном воздухе. Как чересчур реалистичная галлюцинация умирающего от переохлаждения человека.

Вот оно, самое про́клятое место из всех когда-либо существовавших. Место, где нет Никиты. Смилостивившаяся надо мной пауза внезапно закончилась. Как же я хочу увидеть его сейчас! Как же хочу прикоснуться к нему! Убедиться в том, что он есть. В том, что он существует. И в том, что я существую. Тоже существую. И пока…

И пока его нет, мне нужно постараться сохранить себя. Сохранить свой цвет. Ведь я – это цвет. Всегда им была. И всегда буду. Густая оранжевая краска. Мне нужно дотерпеть. Нужно выдержать и дождаться. Когда наконец придет мой любимый, возьмет в свои прекрасные руки кисть и нарисует мной ослепительное мальтийское солнце. Огромное, яркое и очень-очень горячее. И оно, это солнце, отогреет нас обоих. Вернет к жизни. Вернет нас друг другу. Уже навсегда.

Я вцепилась что есть силы в свой оранжевый. Всем своим существом. Всеми своими мыслями. Всем своим телом. Он мерцал и переливался во мне, как в герметичном стеклянном сосуде. Едва заметно менял насыщенность. Перетекал из одного оттенка в другой. То усиливаясь, то ослабевая. Огненный, рыжий, кирпичный, апельсиновый, терракотовый, ржавый, медовый, абрикосовый, шафранный, морковный, пламенный, камеловый, персиковый, фламинговый, сердоликовый, дынный… И чем дольше я всматривалась в него, чем дольше вглядывалась, проникалась им, тем сильнее проступали передо мной оттенки синего. Я знала, что это неизбежно. Эффект остаточного изображения, будь он неладен. С этим ничего не поделать. Но я до последнего надеялась, что мне удастся его избежать. Проскочить. Проигнорировать. Я попыталась было расширить тональный диапазон. Нейтрализовать проступающий все отчетливей и отчетливей мертвенно-синий. Но этим только все еще больше испортила. Какой бы цвет я ни добавляла, кого бы ни призывала на помощь, он всегда приходил не один. Любой теплый цвет все равно неизбежно излучал что-то еще. Что-то такое, что только усугубляло надвигающуюся катастрофу. Красный отдавал зеленым. Красно-оранжевый – цианом. А желтый – тот вообще фиолетовым.

Оставалась еще надежда изолировать мой оранжевый. Окружить его контуром. Черным или же белым. Правда, черному здесь неоткуда было взяться. Так что пришлось использовать белый. И совершенно напрасно. Потому что белый тут же впитался в меня. И мой оранжевый начал бледнеть. Как-то сразу. Стремительно и необратимо. Я чувствовала, как с каждым мгновением во мне остается все меньше и меньше солнечного и горячего. Мой оранжевый поглощали, забирали себе обледенелые стены. И очень скоро я должна была окончательно потерять его. Потерять себя. Раствориться без следа в звенящем морозном воздухе. Превратиться в белую, пронзительно белую краску. В такую же, как свежевыпавший снег. Как обветренный, обесцвеченный многолетний морской лед. Как сама вечность.

Я что было силы зажмурилась. Собралась. Сосредоточилась. И сделала последнюю попытку спасти себя. Спасти свой цвет. А самое главное – сберечь то, что во мне.

Не знаю, как это у меня получилось, но только мой отчаянный призыв о помощи был услышан. И оранжевый со всего мира постепенно собрался надо мной. Уплотнился. Сгустился в горячий, невыносимо горячий и яркий шар. Я с облегчением открыла глаза. Посмотрела наверх, на свое нерукотворное оранжевое солнце. И в этот момент вся эта пульсирующая жизнью и силой гигантская сфера задрожала. Завибрировала. Угрожающе загудела. И вдруг оглушительно взорвалась над головой. Ослепительной, невозможной, всепожирающей вспышкой.

В меня полетели стремительные сгустки жидкого огня. Расплавленная лава солнечного вещества. Одежда мгновенно вспыхнула, загорелась. Я закричала от жуткой боли. От ожогов на коже. От чудовищного жара, в одночасье накрывшего меня. Огненный дождь, казалось, летел в меня сразу со всех сторон. Прожигал кожу насквозь. Яростно пылала одежда. От огня трещали волосы на голове. От жара и дыма слезились, изнемогая, глаза. Я судорожно принялась раздеваться. Срывать с себя обжигающую, чадящую ткань. Сбрасывать с себя лоскуты горящей одежды. И делала это долго. Бесконечно долго. Бесконечно.

До тех пор, пока не осталась совершенно,

абсолютно и окончательно,

окончательно

голой.

Он

Всю ночь мне снился город, старинный незнакомый мне город, я бесцельно бродил по его узким путаным улочкам, крутил головой по сторонам, рассматривал невысокие здания с крышами кирпично-красного цвета. И в то