Цельсиус - Андрей Гуртовенко

же время меня ни на секунду не покидало ощущение, что я нахожусь внутри искусно выполненной трехмерной голографической модели, которую сам же и создал. По-другому было не объяснить, откуда я все знал. Знал, что величественный кафедральный собор с тремя острыми готическими шпилями, мимо которого я сейчас проходил, – самый большой в Скандинавии. Или же что в нескольких кварталах отсюда находится кампус университета, и он, этот университет, – один из самых старых и респектабельных в этой части Европы. Когда же я увидел перед собой человека в коричневом камзоле с плотно застегнутой – под самый подбородок – рубашкой, я снова ожидаемо не удивился. Поскольку откуда-то уже знал – это Андерс Цельсиус.

Цельсиус был в белом парике с ненатурально волнистыми локонами, заостренные черты его лица были подчинены геометрии тонкого прямого носа, немного более длинного, чем хотелось бы чувству гармонии, и по этой причине центробежно утягивающего за собой нижнюю часть челюсти, подбородок и губы. Цельсиус какое-то время молча смотрел на меня, а затем, подчиняясь законам истончающихся, подходящих к концу сновидений, его лицо ожило, и он заговорил:

– Не нужно было ничего менять, не нужно. Вода должна замерзать при ста градусах, а кипеть при нуле, но не наоборот. Миру не нужны отрицательные температуры. Никаких минусов, никакого мороза, никакого снега и обледенения. Нужно вернуть на место мою шкалу, нужно сделать ее такой, какой она задумывалась, – от ста градусов и до нуля. Кто перевернет температурную шкалу, тот перевернет весь мир. Кто контролирует температуру, тот контролирует все.

Я собрался было спросить, что бы я мог для этого сделать, как мне перевернуть шкалу и возможно ли это, но уже в следующее мгновение и Цельсиус, и скандинавский город неожиданно растаяли, и действительность вновь обрела очертания спальни. В которой все так же царил выращенный в недрах подвесного потолка полумрак и в которой по-прежнему не было Жанны. Сон выветрился, но согреться мне так и не удалось. Я чувствовал, как холод уже успел обжиться, по-хозяйски расположившись внутри моего тела; конечности онемели и были словно бы вынесены на периферию, за пределы досягаемости задумчивых нервных импульсов. Но это почему-то больше меня совсем не тревожило, куда неприятнее было болезненное и необъяснимое отсутствие Жанны – оно, не переставая, ныло и пульсировало во мне, точно запущенная, ставшая уже неизлечимой болезнь.

Я поднялся с кровати и увидел, что весь пол спальни усыпан страницами – измятыми черновыми вариантами моей новой пьесы. Я все-таки дописал свою историю про Пигмалиона, историю про то, как Пигмалион влюбляется в созданную им прекрасную статую, как всеми силами пытается оживить скульптуру фантастической красоты. И как день за днем, год за годом терпит в этом неудачу, постепенно растрачивая свое драгоценное тепло на отполированный неприступный мрамор. И как под конец он сам превращается в бездушную холодную статую, в ослепляющем, сводящем с ума порыве никогда больше не разлучаться со своей каменной любимой…

И вдруг я замер, не в силах поверить, что знаю простой способ отыскать пропавшую Жанну, – мне нужно поставить мою новую пьесу, только и всего, и Жанна тут же объявится, разве может она пропустить такой спектакль? Только постановкой теперь я буду заниматься сам, не прибегая больше к услугам режиссеров, хватит с меня престарелых деятелей театральных искусств. И не только постановкой – главную роль в спектакле я тоже сыграю сам.

Я подошел к двухметровому зеркалу на стене спальни, под разными углами критически рассмотрел в амальгаме свое отражение – гримеры поработали просто отлично, у меня даже шрам на шее исчез. Справа от зеркала, на раме я увидел заиндевевшую дверную ручку, которую никогда здесь раньше не замечал. Я поколебался, но все-таки взялся за нее, и тотчас в ладонь вонзились тысячи крохотных морозных иголок.

Дверь долго не поддавалась, замерзшие петли тряслись и скрипели, но в конце концов массивное зеркальное полотно дрогнуло, отошло по периметру от обледеневшего проема, медленно двинулось на меня. В комнату ворвался обжигающий арктический воздух, и я не стал дожидаться, когда дверь откроется полностью, нетерпеливо протиснулся в образовавшуюся щель.

Лед: ледяное сало, шуга, снежура, нилас, склянка. Молодой лед, припай, блинчатый лед, крупнобитный лед, сморось. Ледяной барьер, гроулеры, айсберги, флоберги, торосные гряды. Ледяные глыбы, заструги, сераки, глетчеры, паковый лед.

Я оказался в огромном зале с колоннами и голубоватыми обледеневшими стенами. Чудовищный холод, тотчас обступивший меня, крепко, до боли схвативший меня за запястья, явно предполагал строгую геометрию форм. Но, видимо, что-то пошло не так – я видел, как уродливо выгнулся, провис ледяной потолок, видел, что стены заметно скривлены, а проем главного входа так сильно деформирован, что вообще оставалось загадкой, как он до сих пор не обвалился. Было ощущение, что кто-то подорвал в помещении мощную тепловую бомбу и только благодаря чуду да столетиями промерзавшим стенам этому залу удалось устоять.

И тут я увидел ее, мою Жанну.

Она лежала абсолютно голая на высоком белом ложе из снега и льда в самом центре зала с колоннами.

На окоченевших, негнущихся – в прямом смысле – ногах Пигмалион подошел ближе, остановился в метре от огромной снежной постели.

Жанна была голая, совершенно, как только она одна и умела, и эта ее безупречная слепящая нагота вызвала сейчас во мне отнюдь не судороги либидо, она двинулась дальше и намного глубже – я почувствовал благоговение и священный трепет человека, которому посчастливилось оказаться в непосредственной близости от божества. И еще знание, абсолютное, не подверженное коррозии и сомнениям знание – как только я отведу взгляд, как только перестану смотреть на Жанну, в тот же миг меня не станет.

Жанна не дышала, и это словно бы делало ее идеальность законченной, полной, убирало последнюю преграду для созерцания безупречной мраморной статуи с морозно-молочной, будто бы засахарившейся кожей, гладкой, ровной, без единого изъяна. Высокие скулы, рассыпавшаяся, звенящая от пронзительного мороза платина волос, бледные, покрытые инеем губы, пушистые, словно бы остекленевшие ресницы…

Мне вдруг нестерпимо захотелось подойти к ней вплотную, прикоснуться, ощутить подушечками пальцев этот вожделенный сладостный лед. И еще – еще захотелось ее поцеловать.

Я сделал шаг – вернее, думал, что сделал, но на самом деле остался стоять там, где стоял. Я предпринял еще одну неудачную попытку сдвинуться с места, и тут арктический воздух чуть заметно качнулся, и я начал стремительно твердеть, от рук и ног к центру, от конечностей к судорожно завибрировавшей диафрагме, к растерявшемуся, пойманному в ловушку холода сердцу. Неосознанно, в совершенно нелепом сейчас нарциссическом порыве я попытался выпрямиться