Цельсиус - Андрей Гуртовенко

и расправить плечи, попробовал принять какую-нибудь чуть более благородную позу, мне почему-то показалось обидным взять и вот так вот внезапно окаменеть – на полушаге, на полуслове, с удивленным, больше не подчиняющимся моим приказам лицом.

Пьеса добралась до финала, и одновременно с этим Пигмалион окончательно превратился в потрескивающий на морозе, бесчувственный и неподвижный столб. Секунду в окружавшем меня мире совсем ничего не происходило, одна лишь тишина и гулкое протяжное ожидание, а затем с обледеневшего потолка повалил густой снег. Величественные, нереально крупные белые хлопья неторопливо засыпали все вокруг: пол, высокое ледяное ложе, неподвижную мраморную статую Жанны, мое хрупкое окаменевшее тело. Я почувствовал, как мои мысли замедляются и густеют, понемногу готовят меня к остановке – взгляда, сознания, жизни. Непонятно откуда взявшийся порыв ветра скрутил из снега и кристалликов льда несколько упругих свистящих жгутов, они дергано заплясали перед моими стекленеющими глазами, деловито примериваясь, высчитывая оптимальную траекторию для удара. И тут мощный снежный заряд со всей силы обрушился на меня, накренил, толкнул, заставил потерять равновесие. Я начал падать, заваливаться назад, сначала медленно, но затем все ускоряясь и ускоряясь, и за долю секунды до того, как разбиться на миллионы ледяных осколков, я увидел самое главное.

Увидел, как Жанна открыла глаза.

………………………………………………………………………

Она

Сегодня хоронили Никиту.

Но я не пошла. И не хочу оправдываться, не хочу пытаться объяснять почему. Потому что боялась, что у меня разорвется сердце? Потому что не в состоянии представить, что это действительно может быть он? Неподвижно лежащий в уродливом деревянном ящике? Или потому что хотела запомнить его живым? В любом случае Никиты там нет. Это не он. Не мой Никита. Не мой теплый и ласковый Никита. Это не он.

До сих пор не могу поверить в то, что случилось. До сих пор меня ощутимо подташнивает и мутит. Особенно по утрам. Врачи говорят: это может продолжаться еще несколько месяцев. Врачи вообще много чего говорят. Только все это застыло где-то за пределами меня. Все эти факты, диагнозы, медицинские заключения…

У меня ничего больше не осталось. Ни сил. Ни слез. Ни боли. Ничего. Все кончилось. Выплаканные глаза. Звенящая пустота внутри.

Говорят, существует порог боли, пройдя через который ничего уже не чувствуешь. Превращаешься во что-то оглушенное, прозрачное, невесомое. Нужно только добраться до него, до этого порога. Живой. Не повредившейся в рассудке. Не наложившей на себя руки.

Ничего больше не осталось.

Но я – я все еще есть. Я еще не закончилась. Каждое утро встает солнце. Каждое утро начинается новый день. А значит, на это есть очень серьезные причины. Да вот хотя бы одна из них – я еще не закончилась.

Не верьте, когда говорят, что нужно вспоминать только хорошее. Что со временем – еще одно бессмысленное слово – остается только хорошее. Вранье. Выдумки шарлатанов с психологическим образованием. Хорошее тоже заканчивается. Все заканчивается. И хорошее тоже.

Без Никиты не было бы меня. Настоящей. Такой, какой я должна была быть. В этом все дело.

Настоящее, оно не хорошее. И не плохое. Оно – настоящее.

Без Никиты я бы так и прожила в темноте. В черно-белом забытье. В монохроме. И я безумно рада, что со мной это все-таки произошло. Что он пришел. И разбудил меня. Что мой Никита, он со мной случился. Потому что мог ведь и не случиться. Как не случилось этого с тысячами и тысячами других. И я не благодарна ему за это, нет. Опять дурацкие, ничего не значащие слова. Я его люблю. Люблю. И это уже никто и ничто не в состоянии изменить. Он всегда будет рядом. Всегда будет со мной. И во мне. Как остаточные оранжевые всполохи на сетчатке после напряженного всматривания в синеву неба. Теплый, желанный, волнующий, мой. Идущий рядом со мной. Всегда, каждое мгновение. Разговаривающий со мной, слушающий меня. Улыбающийся мне. И молодой. Теперь уже навсегда молодой.

Я решила уехать. За границу, в Европу. Мне просто необходимо на какое-то время убраться из города. Сменить декорации. Не видеть Петербург месяца два или три. Пока хватит шенгенской визы. И пока разрешают врачи.

Но сначала я заеду в Москву. Попробую отыскать в Москве папу. Как бы ни сопротивлялась этому мама. Какую бы ложь она ни выдумывала. Актер Юрий Гайдук жив и здоров, с ним ничего не случилось. И он все еще играет в театре. Правда, я совсем не представляю, что я ему скажу. Может быть, ничего. Я просто хочу увидеть его. Хочу вспомнить. И очень хочу простить.

И уже из Шереметьево я улечу. Путешествовать по Европе, смотреть на картины. Хочу увидеть в подлиннике все, о чем только читала. Что рассматривала на репродукциях. У меня и список уже есть. По странам, так удобнее. Италия, Франция, Испания, Греция, Нидерланды, Германия, Бельгия. И конечно, Норвегия, куда ж без нее.

И все равно. Каким бы длинным ни был мой список. Какую бы обширную географию ни охватывали мои планы. На карте Европы все равно останется небольшое белое пятно. Запретная территория. Зазеркалье. Страна, в которую я никогда не куплю билет. Земля, на которую никогда не решусь ступить. Хоть и буду до конца жизни умирать от желания это сделать – приехать сюда, в это место.

В место, где родилась настоящая я. Место, которое не может существовать без Никиты. Не имеет на это оснований и прав. Остров нашего окончательного ослепительного счастья.

Мальта.