Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

горючее, из дома повысыпала целая орава конструкторов. Всем страшно некогда, все чего-то требуют, и гвалт кончается тем, что нам предлагается дефектовать гусеницы.

– Добро, – говорит Федор. – Подписывайте наряд на сверхурочные.

Подписывать никто не хочет. Ведущий по ходовой части, румяный, как девушка, Виталий Павлович произносит короткую речь об энтузиазме, и я выволакиваю кувалду. Однако Федор отбирает ее и аккуратно кладет на траву.

– Не спеши, Генка.

– Вы срываете план! – кричит ведущий. – Юлий Борисович, прикажите своим работникам…

– Деньги на бочку, Витенька, – улыбается Лихоман. – И разметаем тебе гусеницы, в лучшем виде.

– Но я же специально приехал…

– У экипажа выходной.

– Сверхурочные, – басит Федор. – Будут сверхурочные – проведем дефектовку, нет – подождем до завтра.

– Но, товарищи, я вас прошу!.. – Виталий Павлович умоляюще прижимает руки к груди. – Ведь это же так важно, поймите, товарищи! Вездеход ждут в Антарктиде, в пустынях Монголии, на Крайнем Севере. Мы делаем государственное дело, товарищи!..

Он говорит так проникновенно, что мне делается стыдно за ребят. Крохоборы чертовы!..

– Правильно!.. – кричу я. – Не хотят – не надо! Мы с вами, Виталий Павлович, вдвоем…

– Па-ачему машина грязная? – вдруг бешено орет Лихоман. – Слесарь, а ну – тряпку в руки и марш! Выдраить до блеска от кормы до носа. Лично проверю!..

Я съеживаюсь от львиного рыка командора. Хватаю ведро, со всех ног бегу к колодцу.

Когда возвращаюсь, все уже уходят в дом. Только Юрка сверяет записи в журнале с показанием спидометра.

– Нарвался? – ядовито интересуется он.

Я молча скребу машину. Окатываю водой, снова бегу к колодцу, тру, окатываю и опять бегу за водой. Вездеход грязен, как мартовский кот.

– Давай тряпку.

Оглядываюсь: Славка. Притащил два ведра воды, драит борта. Я не выражаю восторга только потому, что это считается у нас дурным тоном: подумаешь, помог! Вот если бы не помог, тогда следовало пошуметь… Четверть часа мы добросовестно сопим. Потом Славка не выдерживает:

– Ловко ты дурачком прикидываешься.

– Почему?

– Талант, наверно.

– Нет, почему дурачком?

– Потому что здесь не комсомольский субботник.

Я запаздываю с аргументом: приходится делать вид, что не хватило воды. Пока иду к колодцу и обратно, сочиняю.

– Славка, но ведь есть же долг перед обществом? Есть?

– А кого считать обществом? Виталия? Группу ходовой части? Конструкторский отдел? Ну, так этому обществу мы ничего не должны. А если выше берешь, так и наше дело выше поставь. Вот тогда можно и про деньги забыть.

Я смутно улавливаю смысл его речи, хотя понимаю, что он прав. Но есть моральная сторона:

– Нехорошо быть алчным.

– Попугай ты! – кричит Славка. – Вызубрил слова, маменькин сын, а у Федора – семья, дети, мать беспомощная.

Семья?.. Об этом я никогда не думал. Я воспринимаю Федора как товарища, а у моего товарища никакой семьи быть не может. Но между нами разница почти в двадцать лет. Двадцать!.. Целое поколение.

– Славка, получается, что он – из отцов, а мы – из детей.

– Кто – он?

– Федор.

– А-а… Ну и что?

– А мы на «ты»: Федор, иди жрать.

– Так мы же на работе, Генка. Тут не до этого.

– Я на него еще блох напустил…

– Каких блох?

Славкина тряпка замирает в воздухе, а я готов откусить себе язык. Нет, смеяться над Федором больше нельзя. Никак нельзя!

– Это в переносном смысле. Конфликта, значит, нет.

– Какого конфликта?

– Поколений. Отцы и дети.

Славка подозрительно смотрит на меня:

– Болтун ты, Москвич…

Мы в последний раз окатываем машину и протираем насухо тряпками. Разгибаем затекшие спины и любуемся работой. Славка курит, сидя на перевернутом ведре.

– Знаешь, почему нет конфликта? – вдруг спрашивает он. – Потому что нет разницы. Соображаешь?

Я не соображаю. Вообще Славкины сентенции – по ту сторону нормального соображения: он мыслит зигзагом.

– Нет между нами разницы ни с какой стороны. И возраст потому тут ни при чем. Нету его у нас, возраста. Вообще нету.

Из дома выходит довольный Федор:

– Порядок, ребята: выходного не будет!..

Продефектовать гусеницу – значит разбить ее на траки, выпрессовать резиновые втулки – сайлентблоки, промыть в гайзоле, протереть и аккуратной стопкой сложить возле Виталия Павловича. Он старательно измерит все сочленения, сверится с технологическими картами и установит износ.

Кувалды летают в руках: вверх – удар, вверх – удар. Через полчаса уже не помнишь, хорошо ли ты позавтракал. Через час – ощущаешь голод. Через два – мечтаешь о могучем обеде. Чтоб мясо – кусищами, а хлеб – ломтями.

А потом все выветривается, даже голод. Полупудовая кувалда уже не просто восемь килограммов – восемнадцать. Двадцать восемь. Восемьдесят. Откуда берутся силы?.. Черт их знает – откуда. От предков, наверно. Они тоже хорошо вкалывали – и на князей, и на Золотую Орду. Значит, передали и мне кое-что. А то бы опозорился. Упал бы мордой в траву – и обедом не подняли бы…

– Генка, с оттяжкой бей!.. Спишь?

Огрызаться нет сил. Пот заливает глаза. Во рту пересохло. Колени противно дрожат и подгибаются. Господи, хоть бы сломалось что!..

– С оттяжкой, Генка!..

Ну, почему я не студент? Слушал бы лекции, горланил в «Молодежном», провожал бы девчонок до последнего поезда метро. Даже на картошку с удовольствием бы ездил. Первым. Абсолютно добровольно. «Вы студент, конечно?» – «Безусловно. Будущий инженер или кандидат…» Звучит? Звучит. Не то что специалист по кувалде…

– Стоп!

Швыряю кувалду в траву, падаю рядом. Сердце колотится уже где-то в горле: еще минута – и я свободно мог бы его пожевать…

– Гости, – ворчит Степан. – Главного нелегкая принесла.

И хорошо, что принесла. Вовремя…

Против меня разворачивается заводской газик. Лихоман и конструкторская орава идут к нему. Ребята отступают к вездеходу: начальство – это не для нас.

– Здравствуйте, испытатели!..

Грузная фигура с усилием вытискивается из машины. А с заднего сиденья вдруг выпархивает некто в свитере и брючках:

– Привет, коллеги!..

Лихоман круто поворачивается к нам:

– На махновско-матросском диалекте не разговаривать впредь до особых указаний!..

И вот я сижу против Владлены, гляжу в ее шоколадные глаза и страдаю.

– Почему ты молчишь? Не нравится?

– Нравится…

– Приходи вечером. Поболтаем.

Поболтаем?.. Не тот глагол. В лучше случае могу мычать. Или хрюкать.

И все-таки я жду этого вечера. Жду с ужасом и нетерпением. С отчаянием и надеждой: а вдруг во мне что-то сработает и я стану веселым и остроумным?

Но чем ниже солнце, тем больше страха. Кажется, я уже не хочу этого свидания. Я хочу работать. Выполнять что-нибудь сверхсрочное. Нарочно верчусь на глазах у Лихомана, но никаких заданий не поступает. Наконец меня ловит Федор:

– Пошли в баньку, Генка.

– Какую баньку?

– Нормальную.