Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев

– Ну-ну, – недовольно ворчит главный. – Между прочим, ваши методы, Юлий Борисыч, мягко выражаясь, неэтичны. Акт, столь вдохновенно сочиненный слесарем, оказался липой. Да, липой! Я говорил с техником Березиным, и он сознался, что сам налетел на столб.

– Березина уволю к чертовой матери.

– За то, что говорит правду?

– За то, что глуп и путает причину со следствием. Вездеходом управлять сложно, а в условиях бездорожья и опасно… Клюет!..

– Разве?

– Клюет, тяните!.. Эх вы, рыбак. Сажайте нового червя: сожрали.

– Ни черта не вижу.

– Привыкнете. Я вам заявляю с полной ответственностью: пэ-эм-пе надо менять коренным образом. Будете упираться – подам докладную. Откажете – напишу в министерство.

– Пугаете?

– Предупреждаю. Я испытатель, Георгий Адамыч. Вы отвечаете за конструкцию, я – за эксплуатацию… На червяка, между прочим, полагается плевать.

– Мистика.

– Примета. Дадите задание переделать планетарку?

– Я правильно плюнул?

– Сойдет. Да или нет?

– Ох и настырный же вы мужик, Юлий Борисыч, – вздыхает главный. – Сказать «нет» в нашем деле труднее, чем сказать «да»…

– Генка!!! – со страшной силой гремит над моей головой.

Вскакиваю и сталкиваюсь с Федором и Славкой.

– Ну я. Чего кричишь.

Федор с размаху отпускает мне увесистую затрещину. Искры сыплются из глаз.

– Кто тут? – сердито спрашивает Лихоман. – Что за крик?

– Мы, Борисыч, – хмуро говорит Федор.

– Нашли время и место. Марш спать: в пять утра выезд.

Спотыкаясь, шагаем через кочковатое болото к базе. Федор – впереди, не оглядываясь.

– Задал ты нам шороху! – тихо смеется Славка. – Всю деревню облазили, Федор в речку нырял…

Я обиженно молчу, придерживая рукой распухшее горячее ухо.

Полоса невезений оказывается куда шире, чем я мог себе представить. В пять утра, буквально за минуту до выезда, нарываюсь на восставшего от сна главного:

– Слух прошел, что вы кончили школу с золотой медалью.

– С серебряной.

– Надеюсь, четверка была не по русскому письменному?

– По пению, Георгий Адамыч.

Главный добродушно смеется, а я злюсь: ребята ждут. К нам идет Лихоман.

– Юлий Борисыч, я забираю этот молодой кадр, – говорит главный.

– Останешься, – приказывает Лихоман. – Поможешь с отчетом.

– Валить все на пэ-эм-пе? – как можно наивнее спрашиваю я.

– Писать правду, – режет Лихоман.

Вездеход уходит без меня.

Целый день торчу в душной комнате, выписывая из журнала испытаний дефекты. От обиды на главного работаю столь добросовестно, что к обеду составляю список на сто восемьдесят три дефекта. Все как полагается: со ссылками на километраж и время. Отдаю главному и с чувством исполненного долга иду на кухню, где орудует тетя Настя. Мы в приятельских отношениях, и моя порция соответствует широте ее души. Мы калякаем о всяческих житейских невзгодах, и не успеваю я управиться с первым, как в кухню влетает разъяренный главный:

– Слушайте, что это такое?..

Мой труд жирно шлепается на стол.

– Список дефектов…

– Список? Это смертный приговор машине, а не список! Сто восемьдесят три дефекта, полюбуйтесь!.. Сколько у вас было по арифметике?

– Пять.

– Вот на пять вы все и разделите. Сколько получится?

– Тридцать шесть и шесть десятых…

– Шесть десятых оставьте себе, а список извольте сократить до тридцати шести пунктов. И без вольностей, молодой человек!

Он поворачивается и идет к дверям.

– Ничего сокращать не буду.

Я это сказал или не я? Сказать-то сказал, но перепугался до потери аппетита. Главный грузно топает ко мне: брови сомкнуты, как белогвардейцы в психической атаке. Я встаю с застрявшим в горле куском:

– Что вы сказали?

Молчу. Проклятый кусок щекочет горло.

– Мне нужен список на тридцать шесть дефектов. Ясно? Тридцать шесть. Предел.

Он опять топает к дверям, а я, потея от страха, повторяю как попугай:

– Ничего сокращать не буду…

Главный всем телом разворачивается ко мне и начинает наливаться кровью. Словно надувает большой красный шар.

– Смешки? Юмор? «Ну, заяц, погоди!»? Здесь работа, молодой человек! Правительственное задание! Отчет идет в министерство. Министерство, соображаете? Через час чтобы список был у меня!..

Он поворачивается к дверям, многократно переступая ногами.

– Ничего…

– Что? – гремит он.

– Ничего, ничего! – поспешно кричу я. – Ничего, говорю, не поделаешь! Сто восемьдесят три – это сто восемьдесят три, а если разделить на пять, то тридцать шесть и шесть десятых. Нормальная температура…

Черт меня вынес с этой нормальной температурой. Главный вскипел, как молоко:

– Шуточки шутите? Мальчишка! Пойдете в цех, к станку! Вам не место на ответственной работе!..

Он кричит что-то еще, с криком убегает, и последнее, что мы слышим, носит уже характер обобщения:

– Распустили! Избаловали!

– Ох, напрасно ты, напрасно, – вздыхает тетя Настя. – Толстого нельзя сердить: кондрашка хватит. Да и незачем: толстые – они добрые.

– И Чингисхан тоже, да? – с обидой спрашиваю я и, недообедав, иду на улицу.

Пес тычется в колени и машет хвостом. Я чешу его за ухом, он млеет от восторга, а я отсчитываю время ударами собственного сердца. Через час список из тридцати шести дефектов должен лежать у главного. Должен… А что должен делать я? Стоять на своем или исполнить приказ?

Сам я придумать ничего не могу. Взвешиваю так и этак, делю на пять, умножаю на два, вконец запутываюсь и решаю все рассказать Владлене.

Владлене выделили крохотную каморку с окном, выходящим в поле. Долго прислушиваюсь: за дверью тишина.

– Кто там?

Боком вхожу в комнату. Владлена стоит у окна, скрестив руки, и взгляд у нее какой-то загнанный. Вместо отчетов на столе одеяло и утюг.

– Я на минутку, Владлена Ивановна.

– Я не работаю.

Голос у нее какой-то дистиллированный. Но я слишком озабочен собственными неприятностями и выпаливаю их с ходу.

– Делай, что говорят.

– Ага.

Вроде все стало на свои места. Не очень, правда, радостно сдавать позиции, но с мостика виднее. Благодарю, пячусь к двери.

– Подожди, Гена.

Застреваю. Владлена долго хмурится, покусывая губы:

– Ты не съездишь на станцию?

– Зачем?

– Надо встретить представителя шинного завода.

– А как я его узнаю?

– Седьмой вагон. Поезд Москва – Владивосток.

Странно: внутренне я ощетиниваюсь от этой просьбы.

Вздыхаю, смотрю в пол. А глаза у нее тревожные, умоляющие.

– Сделаешь, Гена?

– А ехать на чем?

– На газике, я договорюсь. Идем.

Увидев меня, Георгий Адамыч начинает сопеть. Но Владлена тут же укрощает его:

– Он все осознал, Георгий Адамыч. И поедет на станцию встречать Колычева.

– А почему он, а не вы встречаете Колычева?

– Я неважно себя чувствую.

– Да? Ну, дело ваше, пусть список сначала составит.

– Составлю, – покорно соглашаюсь я. – Тридцать шесть пунктов.

– Тридцать пять! – вдруг торжествующе кричит он. – Тридцать пять, я передумал!

Вечером еду на станцию. Сижу на командирском месте, и это несколько примиряет меня