Хранители времени - Татьяна Сергеевна Богатырева

У него так и не получилось все это как-то осмыслить или принять, и для себя он пометил этот вечер как точку невозврата.

А тогда, в комнате, он сказал себе: это Женя. Ей больно. А это – тело. Оно неживое. Значит, оно – труп. Карликов, которые старят людей прикосновением, не бывает, а время останавливать нельзя. Невозможно. Нереально.

Но все так и было. Произошло и продолжало быть.

Это была гостиная его дома. Дом, как и мир вокруг, продолжал существовать. Болело плечо, потому что, наверное, он потянул мышцу, когда замахнулся на существо ноутбуком.

Сюда вернутся люди, которые тут живут. Лиза, Сергей Александрович и мама. И увидят существо.

Не зная, как освободить руки (чтобы заставить себя прикоснуться к существу), куда деть, скорее всего, нерабочий уже ноутбук, Антон шагнул к столику у серванта. В столик было встроено здоровенное зеркало – пыльное, но, в отличие от ноутбука, неразбитое, целое. Положил на столик ноутбук и поднял глаза на свое отражение.

Вместо себя он увидел в зеркале незнакомого мужика с каштановой щетиной и совершенно безумными глазами.

Так люди, наверное, и сходят с ума: мозг их сталкивается с чем-то совершенно запредельным, настолько инородным, что бедняга не в силах это переварить. И человек съезжает с катушек. Впадает в ступор или слышит голоса. Личность раздваивается или множится. И в отражении ты видишь кого-то, кто уже не ты.

Он все смотрел и смотрел на мужика в зеркале и никак не мог осознать, что это он сам. Потом посмотрел на свои руки. Руки были на месте. Царапина, полученная в битве с кустом шиповника, тоже была на месте. Руки были его, родные, антоновские, не сморщенные, как Женина правая ладонь. Но ремешок от часов впивался в запястье так, что перекрывал движение крови. Антон подумал, что, наверное, ему должно быть больно, но ничего не почувствовал. Машинально попытался снять часы, но это оказалось непросто, и он оставил все как есть. Надо было поднять глаза и посмотреть на Женю.

Женя стояла к нему спиной, так как он отошел к зеркалу. И лица ее не было видно. Зато было видно, что свитер, мешком висевший на Женином обычно худом хребте, стал почему-то облегающей водолазкой, а не как обычно, не оверсайз.

Антон подумал, что ему, наверное, сейчас страшно.

* * *

Они шли молча. Антон тащил палатку, в которую было завернуто существо. То, что пришло в дом и украло у них время жизни, на поверку весило килограммов десять, может быть, двенадцать.

Женя шла за ним, всхлипывая. Она несла на плечах рюкзак с фонариком и складной саперной лопаткой, на ходу баюкая изуродованную руку, с низко опущенной головой.

До нее еще не дошло. Когда она поднимала глаза и смотрела на Антона, она не видела его. Потому что была в шоке, наверное. В общем-то, она более-менее понимала: вот ее рука, вот ожог, вот Антон, Антон говорит ей взять из кладовки рюкзак и лопатку. Вот они идут куда-то в сторону леса. Понятно, понятно.

Больше в нее, наверное, сейчас не умещалось.

Получается, у Антона было время для того, чтобы попытаться что-то придумать.

А мысли у него скакали так, что приходилось скрипеть зубами, чтобы хоть как-то их структурировать. Не очень-то получалось.

Впившийся в кожу ремешок от часов пришлось срезать. Было больно и все равно. Перочинный ножик он положил в карман. Интересно, а сколько еще существует таких карликов? Как скоро они заметят пропажу своего… э-э-э… друга? Как быстро найдут его и Женю (Женя!), что делать, когда они придут?

Еще в рюкзаке лежала бутылка воды и пузырек корвалола. И валидол в таблетках. Что-то из них – то ли валидол, то ли корвалол – вроде бы было успокоительным, Антон только не помнил, что именно. Это все для Жени, для момента, когда до нее дойдет.

Сколько человек может плакать? Антон боялся – вдруг Женя умрет от плача (ну, когда до нее дойдет и она увидит), легкие не выдержат нагрузки и не смогут перегонять столько воздуха сразу. Вдруг у нее поедет крыша – сходят же люди с ума от шока.

Стал думать о маме. При мыслях о маме начиналась истерика.

– Заткнись, – сказал он сам себе. Голос у Антона теперь был чужой, хриплый и какой-то далекий.

Женя всхлипнула. Лес стоял – не их уже теперь, холодный, равнодушный.

* * *

На самом деле Антона спасла тогда любовь. В смысле, его любовь – к Жене. Наверное, еще тогда, в те дни, он в нее влюбился, только пока не знал об этом.

Потому что, если ты в кого-то влюбился по-настоящему, не важно, сколько чудовищ и карликов на тебя напало, ты найдешь способ защитить свою любовь. Если эта любовь настоящая, конечно.

Чудовищный карлик был точно настоящий. Он никуда не исчезал, лежал, завернутый в брезент палатки. Антон копал яму. Женя подвывала. Антон осмотрел ее внимательно: за теткой, вытирающей сопли тыльной стороной ладони, высматривалась при большом усердии та, прежняя Женя, обычная и знакомая. У нее оставались те же самые глаза, жесты. А так – тетенька лет двадцати, и волосы теперь темнее, и брови, и подбородок стал острым, а шея – длинной. Выше ростом, обтекаемее как бы… как бы без острых углов, как было раньше. Раньше были локти и колени, а теперь плавность, как у лебедя. И щеки куда-то втянулись, теперь скулы выступают. И брови стали шире. Много всего изменилось – почти все по мелочам, но если суммировать, то вот: почти что другой человек теперь.

И никто не поймет. И никто не поверит – это Антон уже понял, еще пока ковырял саперной лопаткой яму. В рюкзаке также лежали проклятая коробка и мамин кошелек. Потому что Антон даже в таком состоянии понимал: что бы ни случилось дальше, деньги им пригодятся.

Он решил, чтобы не впасть случайно в истерику, как можно тщательнее стараться контролировать ход своих мыслей и вообще мыслить маленькими шажками, никуда далеко вперед не забегая. Сейчас они докопают (он докопает)… э-э-э… это (могилу), уже начинает темнеть, так что пойдут обратно, но не к себе по домам, а, скажем, до фастфуда. Там многолюдно. Там, наверное, напасть на них будет сложнее.

А может, это он все потом придумал, а тогда, в лесу, ни до чего такого и не додумался бы.

Они ни в коем случае больше не будут включать коробку. Даже если Женя начнет орать, если до нее дойдет, что случилось. Когда