Хранители времени - Татьяна Сергеевна Богатырева

О пункте «б» надо думать, когда достигли пункта «а». И далее, и далее.

Женя дотрагиваться до тела отказалась, даже через брезент. И Антон все сделал сам – оперативно и ничего параллельно не комментируя. Ноутбук он оставил там же, в яме.

Фастфуд был на вокзале, и туалет там был общевокзальный, платный. Женю тошнило, и она ничего не стала есть, только отрешенно смотрела, как зверски расправляется со вторым по счету бургером Антон.

– Я, наверное, схожу с ума. Ты жутко изменился. На себя непохож, – в ужасе сказала она.

Он вкуса не чувствовал, но при этом его одолевало жгучее желание жрать. Прямо вгрызался и глотал не жуя.

Как когда он в первый раз в жизни летел на самолете. Сергей Александрович, тогда еще только мамин жених, вывез их всех за границу, в Турцию. Лететь надо было на двух самолетах с пересадкой в столице. Вот этот первый – коротенький – перелет Антон со страху и ввиду вылета ранним-ранним утром как-то проспал. Затем очухался, пришел более-менее в себя в столичном огромном зале ожидания и как глянул в окно – а там это. Цилиндр с крылышками. И им сейчас придется в этот цилиндр лезть. И потом он как оторвется от земли, и что-то… в общем и целом, это все виделось Антону крайне небезопасным и донельзя противоестественным действом. Его аж замутило на нервной почве.

Маме он, конечно, ничего не сказал – он же взрослый человек, – но в хлипкого вида подлокотники на своем посадочном месте вцепился обеими руками мертвой хваткой. В голову лезли неприятные мысли про самолетный туалет. Воображение рисовало туалет в поезде, как там открывается окошечко, когда нажимаешь на педаль, и видны мелькающие под поездом рельсы.

Так что, когда им во время перелета стали выдавать обеды в прозрачных пластиковых боксах, Антон жрал как не в себя. Пока мама успела опомниться, он уже доминал ее порцию, вкуса еды при этом не чувствуя и вообще отчета в своих действиях не отдавая.

Вот как прямо сейчас.

Такая вот история про Турцию и самолеты.

Бургер царапал нёбо, руки слушались плохо и все норовили во что-нибудь вцепиться. Каждые пару секунд он косил глазами на рюкзак. В рюкзаке лежала коробка, останавливающая время.

– Сколько времени? – Женя впервые за вечер подала голос. Голос был у нее теперь тоже чужой, и она все еще этого не замечала.

– А?

– Который сейчас час? Темно уже. Мама волнуется.

Антон набрал в грудь воздуха так, что легкие заболели, но в последний момент поперхнулся, и вышло очень сдавленно, что-то вроде «мгм».

Женя не унималась.

– Надо двигать уже домой. Дай десять рублей, я в сортир, и потом быстро возвращаться надо. Да? Ты слышишь меня вообще?

Десяти рублей у него не нашлось.

– Тетенька, а у вас можно оплатить картой?

Усталая дама посмотрела на него с презрением. Женя маячила за широким теперь Антоновым плечом и отрешенно осматривала узоры на кафеле.

– Моей подруге очень надо.

Дама скривилась. У нее были сиреневая помада и два подбородка.

– Ну пожалуйста…

– Пусть идет так.

Антон остался стоять у турникета, дама в окошке косилась на него, такое у нее во взгляде неодобрение с примесью беспокойства отпечатывалось. Антон глянул в зеркало. У мужика в отражении рот был измазан кетчупом, аж на щетину попало. Он вытерся, тип в зеркале повторил его жест.

Жени не было долго. Дама-билетерша поглядывала на часы и явно думала, что с девчонкой что-то не то – то ли ее тошнит, то ли она там упала в обморок.

Потом наконец хлопнула дверь кабинки. Вокзал шумел за толстыми стенами едва различимым гулом. Почти как гудит волшебная коробка в Антоновом рюкзаке, когда останавливает время.

Женя закричала. Антон этого ожидал – по его прикидкам, она как раз наконец добралась до зеркала, моет руки, поднимает глаза на свое отражение – и понятно, в общем.

– Ей плохо там, – рявкнул он дамочке за стеклом и перемахнул через турникет.

– У-у-у! – Это Женя глухо воет куда-то в Антоново плечо, пока он тащит ее на воздух, к выходу.

Он ее сначала долго крепко держал, пока не кончились силы рыдать и удивление хоть немного не улеглось в ее голове, потом долго тряс, больно сжимая плечи, и даже, наверное, надавал бы по щекам (в кино это помогает), если бы не площадь и народ вокруг.

Потом поил Женю из пластиковой бутылки, загодя припасенной из кафе. Половина воды вылилась еще по пути к Жениному рту, но что-то все-таки в нее попало и пошло носом от возобновившихся рыданий: потому что Женя наконец распрямилась и внимательно посмотрела на Антона. Разглядела в нем щетинистого мужика, и снова понеслось.

Антон взял ее за руку и пошел вперед. Женя еле переставляла ноги. Они брели в сторону дома.

Глава 4

Кто-то, кто не ты

Они бродили по городу до утра, до самого рассвета. До своего района и потом обратно в центр, потому что Антон не представлял, что теперь делать. Посмотрели через улицу на то, какой дома у Антона творился тарарам – и беготня, и соседи вокруг, и кто-то призывает звонить в полицию. Свет везде горит, дети пропали, возгласы, слезы.

Вот тогда они с Женей развернулись и пошли обратно в центр. Вернее, Антон шел, а Женя, вцепившись в его руку, двигалась на буксире.

Ноги болели, и болела голова, но он всего этого не чувствовал. Сначала в его мозгу никаких новых мыслей, как он ни старался сосредоточиться, ну никак не появлялось. Так и заклинило в едином ритме: «Никто не поверит. Никто не узнает. Никто, никогда», – аж начало тошнить, как от укачивания. Он даже остановился.

Ну, надо было все-таки как-то попробовать. Вдруг получится. Ну неужели мама в том, чем он стал, своего родного сына не углядит?

И сразу становилось ясно: пропал ребенок вместе с соседской подружкой. Наутро объявляется мужик, говорит: «Мама, я твой Антоша».

Можно, конечно, заморозить время, когда мама начнет кричать и звать на помощь и вызовет скорую, полицию, врачей. Но пользоваться коробкой больше нельзя – вдруг появится еще один карлик?

Антон подумал о детской игрушке: квадратная шарманка, крутишь ручку, крышка распахивается и вылезает крючконосый Петрушка. В кино такое видел. В ужастиках.

И потом, пока он будет объясняться с мамой – пытаться, предпринимать попытки, – куда деть в это время Женю? Оставлять ее нельзя ни на секунду, вообще больше никогда. Вдруг она исчезнет? Вдруг сломается? Вдруг постареет?