Румия - Мария Омар

class="p1">В большой аудитории длинные узкие парты поднимались амфитеатром так, что студенты, сидящие сзади, оказывались на голову выше передних. Румия пристроилась на третий ряд. Вошла женщина, напомнившая Румие Мирей Матье – фотография певицы была наклеена на обложке маминого фотоальбома, и однажды она раскрасила ей красным фломастером губы. Гул продолжался. Женщина похлопала в ладоши, чтобы привлечь внимание, дождалась, когда все притихли, представилась и сказала, что будет вести психологию. Румия записала ее имя-отчество.

Началась перекличка:

– Анисимова!

– Здесь!

– Белякова!

– Я!

– Бойчук!.. Так, отсутствует. Вирва… Вырва…

– Вырвикишко! – раздался голос, а следом всеобщий смех.

Румия знала, что до нее с буквой «С» очередь дойдет нескоро, и осматривала ряды. Волосы длинные распущенные, волосы короткие, волосы, убранные в хвост. Сбоку – девушка с длинным носом, что-то пишет в блокнот. Почти все девчонки. Мадина так хотела, чтобы Румия поступила на физкультурный, где много мальчишек, но это точно не для нее. После бега кололо в боку.

Она оглянулась и встретилась взглядом со скуластым парнем. Тот внимательно посмотрел на нее, и Румия отвела глаза.

– Сеитова!

Вздрогнув, она подняла руку:

– Я!

– Как правильно ударение: Ру́мия?

– Румия́! – звонко сказала она и тут же втянула голову в плечи, так как многие обернулись.

Сзади легонько похлопали по плечу.

– Ты татарка? – спросил скуластый.

Румия не успела ответить, как он встал и крикнул: «Я!» на фамилию Токтамысов.

Вечером Наташа предложила сходить с ней за почтой на первый этаж. Письма были разложены на открытых деревянных полочках, подписанных заглавными буквами по фамилиям адресатов. Румия задумалась, отправила ли Мадина ее адрес абике, как обещала, и представила, как та, надев очки, разбирает квитанции, бурчит, что опять не так посчитали за свет, и исправляет что-то ручкой.

Наташа перебрала пачку из квадрата «К-Л» и радостно ойкнула.

– Это от моего парня из армии, – шепнула она. – Фотографию потом покажу.

Около вахты возник шум. Вахтерша вышла из-за перегородки и стала выталкивать двух парней.

– Девушка! – закричали они театрально. – Спасите нас!

Высокая красивая брюнетка, на вид казашка, усмехнулась и помахала им.

– Как вас зовут, прекрасная Шехерезада?

– Зарина, – бросила она, покачивая бедрами, и пошла в другое крыло.

Привет, Айка!

Я заселилась в общагу. Живу с третьекурсницами. Мне нравится Наташа, она веселая. Алена вся из себя. А Таня такая вредная, я думала, что она старая и ей тридцать лет.

В универе столько народу! Познакомились с девчонками, они из Соль-Илецкого района: Бота и Ира. Сами ко мне подошли, разговорились. Жалко, в другой общаге живут. Парней у нас мало. Один все время задает вопросы преподам, второй ходит загадочный, третьего называют Вовка-матершинник. Есть еще казах Токтамысов, учится на географа, они сидят с нами на педагогике и психологии. Он подошел познакомиться на перемене и показал фотографию своей девушки. Странный такой. Здесь почему-то все думают, что я татарка, и вообще часто спрашивают, кто я по национальности, и я тоже стала обращать на это внимание.

Лекции у нас называются парами, потому что идут полтора часа – два урока, у вас тоже так? На скучных еле держусь, чтоб не уснуть. А некоторым все равно, спят, прикрывшись тетрадкой. Но есть классные преподы, один постоянно шутит и интересно рассказывает, никогда не видела таких учителей.

Я хочу домой. К тебе, абике, папе и Жолбарысу. Я даже по нашей библиотекарше соскучилась, передавай ей привет.

Жду встречи!

Целую. Твоя Румия

Дописав, Румия увидела на кровати записку: «10 000». Она пошла в ванную, закрылась, отстегнула булавку с внутренней стороны бюстгальтера (так учила прятать деньги Мадина), достала скрученные в резинку купюры, отсчитала десять тысяч, остальное сунула назад. Когда положила деньги в коробку на столе перед Таней, Алена хмыкнула.

Глава 4

Жайлау[12]

1988, Актобе – Байганинский район

Перрон актюбинского вокзала прожаривало жгучее июльское солнце. Мимо пробегали грузчики с пустыми тележками, женщина в засаленном переднике кричала: «Беляши!», хныкали дети, гудели поезда, то и дело раздавался свисток человека в кепке, который отгонял от путей зазевавшихся. Папа быстро шел впереди с дерматиновой сумкой (мама сложила в нее старую одежду: в ауле все сгодится!), чужой мужчина нес мешок муки, Румия семенила следом и боялась отстать. Если бы рядом были мама или абика, они бы обязательно крепко держали ее за руку. Но папа говорил: «Румчик, ты у меня взрослая!» – поэтому она старалась не ныть и быстро переставляла ноги. В правой руке Румия несла тряпичную сумку, куда они с мамой положили футболки, трусики, платье, альбом и цветные карандаши, в левой – одноглазую куклу Гюлярэн. Папа привез ее из Узбекистана, а соседский Рус, воспользовавшись тем, что Румия забыла ее на скамейке, расковырял кукле отверткой глаз. Имя «Гюлярэн» Румия придумала сама. Мама все время пыталась ее выбросить: «Страшная такая, людей только пугать. Есть же нормальные игрушки!»

Румия жалела куклу. Когда никто не слышал, прижимала ее к себе и говорила, что она самая красивая. Гюлярэн, стоило ее наклонить, соглашалась, закрывая единственный пластмассовый глаз. Когда-то у нее были пышное платье, расшитый камзол и несколько косичек. Одежду Рус измазал краской, поэтому пришлось сшить другой наряд: узкий и длинный, из синего лоскута бархата – если сказать честно, просто кусок ткани, обернутый вокруг туловища и ног и зашитый на спине кривыми стежками. От былой красоты Гюлярэн остались только косички.

В вагоне пахло, как в гараже дяди Берика. Люди суетились, грузили вещи, выясняли, где чье место, поднимали сумки на третьи полки и ставили под нижние, как в сундуки. Когда поезд тронулся, Румия увидела, что здание вокзала, вагоны на соседнем пути, столбы с проводами и провожающие поехали назад. За окном замелькали частные дома, одинокие карагачи и столбы, как солдаты, охраняющие весь путь поезда. Первое время станции попадались часто, потом реже, наконец, за окнами разостлалась почти голая, как дастархан[13] бедняка, выжженная солнцем степь. Румия сначала с интересом смотрела на желтые пятна полевых цветов и на встречные поезда, от рева и близости которых становилось немного тревожно. Потом ей все наскучило, и она стала рисовать платье для Гюлярэн. Когда принялась выводить накидку, папа позвал ее в коридор:

– Румчик, смотри, верблюды!

Она выскользнула из купе и прилипла к окну. Верблюдов она видела в первый раз. Хотелось разглядеть их получше, но издалека просматривались только горбы и длинные худые ноги.

В полдень выгрузились на станции Байганин[14]. Папа куда-то убежал, оставив ее одну возле мешка с мукой