Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

подходящим для себя с точки зрения дхармы. Долгое время он бесцельно дрейфовал по жизни, перебивался случайными заработками, иногда, как сам признавался, даже играл на гитаре в подземных переходах. Именно тогда один знакомый, работавший в Конторе бригадиром, предложил ему место рабочего в экспедиции. Так Володя, знаток пали и санскрита, новообращенный буддист, принявший посвящение от самого Тит Нат Ханя, нашел дорогу в археологи. Поначалу работа в поле давалась ему нелегко, но постепенно он втянулся, привык и даже полюбил эти скитания по степи, эту жизнь под открытым небом и бессонные ночи у костра. Теперь же, спустя время, свыкся с нею настолько, что никто вокруг, наверно, и сам Володя, уже не мог представить его иначе, как одетым в этот пыльный залатанный камуфляж.

6

Впрочем, какой бы невероятной, на иной взгляд, ни казалась история Володи, лингвиста, ставшего землекопом, в мире, к которому он ныне принадлежал, она не была чем-то из ряда вон выходящим. Среди археологов вообще хватает случайных людей, никак прежде не связанных с этой кочевою профессией и занесенных сюда как бы порывом жизненного ветра. В представлении большинства людей, от нее далеких, на раскопки попадают исключительно студенты и выпускники исторических факультетов, где будто бы годами учат этому сложному ремеслу. Но действительность, по крайней мере в России, где границы многих профессий условны и при должном старании легко проницаемы, куда прозаичнее: сюда приходит всяк, кто умеет держать лопату в руках. Здесь можно встретить химика и экономиста, пожарного и моряка дальнего плавания, инженера и зоотехника, а также (и главным образом) человека без всякого специального образования. Здесь убеленный сединами академик, покряхтывая, копает землю в обществе бывшего уголовника, который, сидя на корта́х и посасывая сигаретку, с блаженным прищуром рассказывает ему о своем тюремном прошлом. Здесь щуплый филолог, тушуясь, работает в паре с отставным военным, который, вспомнив былое и приосанившись эдак по-офицерски, учит салагу правильно обращаться с шанцевым инструментом. Здесь магистр философских наук, выглянув из шурфа, о чем-то яростно спорит с неудавшимся фольклористом. Это не шутка: добрая половина тех, кто носит гордое прозвание археологов, никогда не держала в руках учебник истории, за исключением, пожалуй, школьного. Все они, подобно Володе, когда-то потеряли свое место в жизни или просто разочаровались в нем и оказались здесь, под жарким степным солнцем, в компании таких же бесприютных трудяг, вечно пахнущих землею, потом и табаком.

Попадают сюда различно. У кого-то проводником в этот мир становится знакомый бригадир, такой как Бобышев, у кого-то – жена-археологиня, тихая студентка-чертежница или суровая начальница большого раскопа где-нибудь в седых калмыцких песках. Когда в экспедицию требуется человек – неважно, повар это, рабочий или водитель, – зовут обычно кого-нибудь из своих, ведь экспедиция – своего рода семья, а чужих в семью всегда принимают неохотно. Отсутствие опыта при этом никого не смущает, ведь куда проще обучить знакомого или родственника искусству зачищать бровки и правильно вскрывать погребения, чем терпеть рядом человека пусть и опытного, но чужого, а может, и неприятного. Но интересно другое: многие, приходя сюда на пробу, из любопытства, а иногда и просто потому, что не нашлось в это время более подходящей работы, остаются в археологах – навсегда… Что привлекает их, всех этих бывших химиков, печников, поневоле взявшихся за лопату? Ведь работа эта все-таки не из легких, и вкалывать иногда приходится по десять часов в день, на жаре, а случается и морозе, тогда как в городе, при желании, можно найти что-нибудь получше. Оплата же труда в экспедициях обычно самая умеренная и разве что слегка превышает заработок любого другого сезонного рабочего. Дело здесь явно не в любви к прошлому и его тайнам – немного поездив по раскопкам, об этом можно говорить с полной уверенностью. Как ни странно, большинство археологов почти равнодушны к истории, в том числе и некоторые из тех, кто получил соответствующее образование. В экспедиции часто можно наблюдать, как рабочий, расчищающий погребение, найдя какой-нибудь пустяк, скажем, скифскую бронзовую подвеску, со скучающим видом вертит находку в руках, плюет на нее, причем совершенно буквально, слюной, нимало не смущаясь древностью артефакта, трет в заскорузлых пальцах, счищая приставшую землю, и спокойно отдает подоспевшему бригадиру. Даже если этого равнодушия нет вначале, оно почти неизбежно появляется впоследствии. Вид древностей вызывает в археологе такое же привыкание, как в добытчике золота – блеск драгоценных крупинок в куске породы. Разгадка, без сомнения, кроется в самой этой жизни, соблазнившей некогда и Володю – жизни вольной и кочевой, проходящей главным образом вдали от городов, от их вечной схватки за место под солнцем. В этом смысле ремесло археолога становится для многих формой ухода от мира, добровольного бегства от него. В особенности для тех, кто пришел сюда случайно, со стороны, как Володя, и кто во всякое время может вернуться к своей прежней профессии или, по крайней мере, найти себе другое, более достойное занятие, но отчего-то не пользуется этой возможностью. При этом многие из них спустя годы начинают тяготиться страннической жизнью, нелегким трудом и своим положением фактически землекопов (то есть почти париев, глядя с обывательской точки); иногда, отставив лопату, тихо клянут они себя за сделанный когда-то выбор и обещают завязать – бросить, при случае, эту «собачью работу» и наконец прочно обосноваться в городе, найти себе местечко тихое и непыльное и с большей зарплатой, чтобы уже спокойно (так им грезится) встретить надвигающуюся старость. Но, очевидно, есть в этих людях что-то посильнее тяги к покою, ибо проходит год, проходит другой, а они по-прежнему копают землю где-нибудь в степи…

Из таких случайных людей состояла большей частью и команда «Археобуса».

Так, например, Жеребилов был недоучившимся агрономом. Бросив учебу по семейным обстоятельствам, он без малого четверть века трудился в родном Пролетарском совхозе, когда-то лучшем на юго-западе края; начинал же простым рабочим, ходил за дождевальной машиной, громоздким и допотопным чудищем под названием ДКШ «Черноморец», построенным еще в сталинские времена и вечно плевавшимся мутной речной водою, затем работал технологом, помощником бригадира, позднее же дослужился до места в правлении, где благополучно и просидел до самой кончины совхоза, ныне разделенного на множество мелких частных хозяйств; словом, был искони близок к земле, больше, чем любой другой из членов команды, чем, может быть, отчасти и объяснялась его любовь к копанию шурфов.

Табунщиков, как он уже сам обмолвился выше, был школьным учителем. Сейчас, глядя на его шутовские замашки, этому было нелегко поверить, однако время, как известно, производит с людьми и не