Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

ходить — ходит, ждет, когда все подпишу. Ну, думаю, этого-то ты от меня не дождешься: я сам себе не враг, моим почерком только на уборных писать, да и то по ночам… А тут и погода — туман, дождь — не потрафляет ему, а все — мне. Надоело, видно, отвязался.

Посмеялись мы тогда все вместе, сидя на палубе, подивились на Боцмана, и я ушел, оставив их с Василием вдвоем.

Теперь, приближаясь к барже Боцмана, я вспомнил ту весеннюю историю и подумал, что такой кого хочешь вокруг пальца обведет. «Надо с ним будет поосторожнее, с этим Боцманом…»

— Боба, ко мне! — крикнул Боцман, увидев нас, подходящих к трапу. — Свои, свои… На — кусочек. Иди на место!

— Ревизия, учет топлива, — объявил я официальным тоном, поднявшись на палубу.

— Давайте, давайте… — сказал Боцман, как будто даже с радостью, — Замеряйте, все ваше. На барже не курить, знаете, наверно. А так — замеряйте. Вот рейка, таблица танков у меня в каюте. Замеряйте, высчитывайте… Только не советую, я вам и без замеров точно скажу.

— Почему?

— Я не вор, — сказал он обиженно. — А захочу украсть, так возьму сколь надо… Еще спасибо скажете.

Мы поглядели с Осьмушкиным друг над руга и молча начали замеры. Записали показания уровней в танках (что-то много топлива было в них), пошли греться.

— Ты что, недавно заправлялся? — спросил я. — Почти вся баржа полная, ничего на выбрано, по осадке и то видно.

— Летом… — нехотя ответил Боцман и достал нам документацию: схему и нумерацию танков баржи, таблицу их емкостей на разных уровнях налива, все требования, по которым выдавал топливо. Осьмушкин записывал все это в свою тетрадь. Взяли журнал выдачи топлива, стали подсчитывать, сверять…

— Да у тебя ж излишки большие! Откуда?..

— Хы… Откуда… А куда они денутся?

— Но у других нет… У одного недостача даже.

— Недоста-ача… — усмехнулся он. — Вон река-то — сливай сколь хошь, будет тебе любая норма, любая недостача…

Я опять вспомнил его весеннюю канитель с пожарником и стал думать, не замышляет ли он чего и теперь.

Боцман был спокоен, скорее даже — печален, обиженно отвернувшись, глядел в окно, покуривал, ждал, когда мы тут все подсчитаем. Его как будто и не интересовали эти подсчеты.

Мы пересчитали все еще раз — ошибки не было.

— Как же все это так получается? — спросил я вслух скорее самого себя, а не Осьмушкина или Боцмана.

— А так и получается, — как давно и хорошо усвоенное начал Боцман. — Катер работает три часа, а по судовому журналу пишут — пять, потому что мастер, у которого работает капитан, ставит ему полную смену, чтоб и заработал тот побольше да и простоя не было, за простои-то теперь стригут… А в следующий раз и вообще катеров не дадут… Ну, дадут один вместо трех-то. Начальники ушлые нынче, понимают все это, им план надо, премию… А капитану тоже премию надо и за выработку почасовую, и за экономию топлива… А где он все это возьмет? Движок не работал, так топливо-то в баке нетронутое, а по часам заправляться уж пора… Вот и бежит с половинным баком к барже… У всех излишки получаются — и у капитанов, и у нас. А где они? В реке… Ночью-то не видно — лей да лей. А я не хочу, что есть — то и есть. И реке, и рыбе я не враг. Лучше вон в колхоз отдать, чем реку травить.

Это была новость, в которую не хотелось верить. Мы сидели с Осьмушкиным молча, глядели друг на друга будто глухонемые. Что-то страшное надвигалось на нас с этими словами Боцмана. Оба почувствовали это и как бы готовились, привыкали. Оба, что называется, были молодыми специалистами и понимали, что всех скрытых пружин производства пока еще не постигли. И вот три главные силы флота: плавсоставская, техническая и экономическая, то есть как раз все мы, сидевшие в каюте у Боцмана, столкнулись лицом к лицу. Кто первый отведет глаза? Я сидел и думал, какую чудовищную «операцию» творили мы на реке из года в год. Все — механики, капитаны, шкипера, мастера, техноруки, бухгалтеры — по-разному, но подгоняли передачу и расход топлива под норму, изводили на все это множество бумаг за множеством подписей и печатей. Тонны пересчитывались в рубли, в проценты, плановые цифры сверялись с прошлогодними нормами, бумаги пересылались из конторы в контору, уходили от источников все дальше и постепенно теряли живую суть речных вахт, рабочих смен. Там, в главных конторах, никто уже не видел за этими цифрами хитростей капитанов, мастеров… Все «честно» боролись за «экономию», за план. Потом за все это получали премии. Получали их и в нашем транспортном участке, и в главной сплавной конторе, и в тресте получали… Премию за преступление. Я похолодел, вообразив все это. Нет, в каюте Боцмана вопрос этот нам было не решить!

— Пошли? — спросил я Осьмушкина.

Он молча, неловко сгреб со стола бумаги к себе в портфель, забрав даже документацию Боцмана, на что тот сказал: «Мои-то отдай…» Извинившись, Осьмушкин выложил чужое и, не в силах справиться со смущением, поспешил к выходу.

В конторе нам делать было уже нечего, рабочий день кончался, и мы пошли прямо к себе, в общежитие.

— Ты знаешь, какой хай будет!.. — говорил Осьмушкин, возбужденно бегая по комнате и роняя стулья. Он поправлял очки и не мог остановиться. — Это же весь плановый отдел, всю бухгалтерию на ноги поднимем! И капитаны все на дыбы встанут! Механики, мастера!.. О-о-о!.. Мы с тобой будем как враги всем, из-за одного какого-то Боцмана!

— Тебя с работы снимут еще…

— Могут… «Причина» найдется. Слушай, ведь уж приказ заготовлен к Октябрьским, проект приказа видел — благодарности, премии… Есть и за экономию топлива. Все к черту полетит!

— Давай составлять акт?

— Не знаю… Давай еще раз пересчитаем по каждой барже и будем думать.

Мы снова взялись за дело. Оба тогда заочно учились в институте: Осьмушкин — на экономическом факультете, я — на механическом, поэтому дело с топливом у нас было вроде практики. Не доверяя таблицам Боцмана, я вычислил объем танков даже с применением интегралов.

Нет, ни мы не ошиблись, ни Боцман. Мы, конечно, могли бы еще что-то придумать, сгладить, но обоим (я видел это и по Осьмушкину) было тревожно, не по себе как-то, как бывает, когда чувствуешь спиной взгляд сильного человека.

Повздыхав, мы наконец составили акт, который больше походил на приговор, и легли, будто гору свалили с плеч. Но на самом деле гора эта должна была обрушиться на нас только завтра.

— А может, не стоит? — снова спросил Осьмушкин,