Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

покачал головой Сева. – Это в Штатах, во Флориде, самый классный город на земле. У меня мечта туда попасть». Затем мы свернули с набережной на Халтурина, теперь Миллионную, я вспомнила Марусю, мы уже так давно с ней не общались, и выехали на набережную Мойки, почти напротив Дома-музея Пушкина.

– Знаешь, кто в этом доме живет? – спросил Сева, махнув на сероватое раннесталинское здание через Зимнюю Канавку, и, не дождавшись ответа, сказал: – Собчак[15]. А здесь, – и он махнул на старинный трехэтажный зеленоватый особняк, – я живу!

– Твоя квартира здесь? – удивилась я.

– Ну не моя еще, – сказал он. – Снимаю. Но надеюсь когда-нибудь купить.

Севина квартира очень напоминала профессорскую квартиру Марусиного дедушки – такие же огромные потолки, такой же запах старины вокруг, только если квартира Марусиного дедушки была завалена книгами, квартира Севы была абсолютно пуста. Было еще одно отличие – квартира Севы состояла из одной комнаты, фактически огромной залы, в дальнем углу которой притулилось нечто вроде кухни и стоящих рядом с ней стола и дивана, где сидела Севина компания. «Ну да, – сказал Сева, подводя меня к столу, – здесь когда-то был бальный зал, а потом из него сделали квартиру. Сто двадцать метров, представляешь? Знакомьтесь, – сказал он наконец, представляя меня, – моя сестренка. А это Андрей, мой друг по институту, а вот Наташа и Володя».

Так и я и познакомилась с Андреем. Он выделялся в этой компании, не остроумием, нет, здесь Севе не было равных, он был как бы из другого мира, где нет нищих и голубей, на нем был, теперь уже трудно вспомнить, серый в рисунок свитер, заправленный по тогдашней моде в брюки, не карикатурно широкие, как у Севы, а более элегантные, что ли, и от всего его облика, от светлых, прядями спадающих на лоб волос, от крупных черт лица, как у римского философа из учебника истории, веяло загадочностью и породой. «Такие раньше были принцы», – почему-то подумала я. Третий парень, Володя, выглядел более низким и плотным, похожим на гриб-боровик, а девушка Наташа, насколько я поняла, была Севиной подругой, но я ее внешность совсем не запомнила. Володя играл на гитаре, все пели незнакомые мне песни, а потом переключились с песен на стихи, и Андрей читал Бродского:

Когда снег заметает море и скрип сосны

оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз,

до какой синевы могут дойти глаза? до какой тишины

может упасть безучастный голос?

Стихи звучали в пустом бальном зале и плыли под потолком, как удары колокола в пустом храме – мерно и раскатисто, и мне казалось, это и есть гармония – как будто танцуешь испанский танец из «Дон Кихота» и у тебя все получается, твое тело трансформирует музыку и рассказывает историю. И все-таки что-то надломленное ощущалось в Андрее, ну не был он идеальным принцем, я понимала, какая-то расстроенная струна вибрировала не в такт и приближала его к настоящему, и из-за этого он мне показался особенно близок. За мной, конечно, ухаживали молодые люди, но они были все из балета, я знала балетный мир, и они мне скоро становились неинтересны, а тут я смотрела на Андрея во все глаза и видела мир надломленных принцев, он меня одновременно пугал и завораживал. Ребята пили коньяк, а мы с Наташей – Amaretto di Saronno, в то время самый популярный у девушек напиток. Время было уже глубоко за полночь, папа беспокоился, наверное, и я сказала, что пойду. Сева геройски встал, сказал «я отвезу», потом качнулся и осел на диван, ну и тут Андрей, конечно, сказал: «Пойдем, я тебя провожу. Я живу недалеко от Галерной».

Я не смогу, наверное, описать, как мы шли, can’t find any words[16]. Скажу только – все было безумно красиво, исключительно, щемяще красиво, как никогда в жизни. Мы перешли Дворцовую площадь мимо Александровской колонны, мимо одной из первых реклам банка «Менатеп» на углу Невского и Адмиралтейского проспектов, вдоль Александровского сада, мимо Исаакия и Манежа и дальше по Конногвардейскому бульвару. С Невы задувал холодный пронизывающий ветер, сверкающий в ночи Зимний дворец был похож на ошеломительной красоты остров, и его барочное буйство еще больше подчеркивало классическую строгость окружающего пространства, в котором Александровская колонна и шпиль Адмиралтейства поддерживали низкое небо, и не было видно ни ангела, ни кораблика. Бесчисленные голуби долбили клювами ледяной наст в Александровском саду, и я рассказывала Андрею про балет и про театр, а Андрей рассказывал про себя – что учился в Финэке вместе с Севой, закончил его на отлично, был несколько лет назад комсоргом курса, но одним из первых сдал комсомольский билет и увлекся учебой и языками, сейчас учит одновременно английский и итальянский. «Почему итальянский?» – спросила я, подумав о том, что я вообще даже английского не знаю, нам его чуть-чуть преподавали в Академии, но, конечно, никто на язык упор не делал, и через три года все успешно забылось, только французский остался, да и то – в виде балетной терминологии. «Не знаю, – сказал Андрей. – Страна нравится. И язык – базовый для романской группы. На его основе я и другие выучу. К нам по обмену итальянцы приезжали, и я познакомился с одним парнем, его Франческо зовут, классный парень, на типичного итальянца совершенно не похож, я на своем кривом итальянском с ним как-то заговорил, мы подружились, и он пригласил меня в Милан, представляешь!» Мы шли все дальше и дальше по пустому Конногвардейскому бульвару мимо погруженных в темноту роскошных особняков, и весь Петербург – да что там, весь мир принадлежал нам, мы были одни в этом холодном, пасмурном и безумно прекрасном мире, и с каждой минутой я чувствовала, как Андрей становится мне все роднее и роднее, будто это уже не он, а вторая я. Мы останавливались, он дышал мне на замерзшие руки и уже за площадью Труда наконец-то поцеловал меня, и это было так невообразимо сладко. «Почитай мне еще стихи», – сказала я. Я не помню, что он читал, за исключением только вот этих строк из Блока:

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

Я слушала эти строки и вспоминала свою квартиру на углу Транспортного и Днепропетровской, проходящие поезда и пассажиров, спешащих за счастьем…

«Я пойду, – сказал Андрей, когда мы подошли к моей парадной. – Родители тебя уже наварное заждались. Мне недалеко, я тут близко живу, – и махнул рукой куда-то. – Увидимся через неделю, ладно?» Я что-то сказала, у