Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

Потом выяснилось, что Андрей жил вовсе не близко, а на проспекте Наставников в новостройке под названием «Ржевка-Пороховые», которое он и произнести-то стеснялся, и, конечно, в середине ночи мог домой попасть только на такси. Поэтому он просто вернулся обратно к Севе, долго звонил и ждал, когда заспанный Сева откроет дверь, перейдя по диагонали свой огромный бальный зал, и сказал ему: «Сестра доставлена. Дай я у тебя где-нибудь посплю».

Все произошло очень стремительно, в ту пору время вообще неслось стремительно, а может так казалось, просто потому что была молодость. Пришла теплая весна, в воздухе головокружительно пахло рекой и сиренью, в театре меня перевели из кордебалета и дали партию в крестьянском па-де-де в «Жизели» – моем любимом балете, я очень хотела станцевать Жизель, но радовалась как сумасшедшая и крестьянскому па-де-де тоже, ведь это, конечно, был и дополнительный заработок, у родителей с доходами становилось совсем плохо… Андрей встречал меня после театра, и мы гуляли в прозрачных сумерках приближающихся белых ночей мимо набережных каналов со стоячей водой, в которых отражались дома и облака, и все вокруг было наполнено глубоким светом, и мне было так хорошо, и мое сердце плакало и пело. Мы возвращались далеко за полночь, Андрей провожал меня и уезжал: иногда к Севе, а иногда к себе на такси, пока не начали разводить мосты, я знала, что это очень дорого, но он вроде мог себе это позволить. «А чем ты занимаешься?» – как-то спросила я. «Ты знаешь, я не смогу тебе объяснить, – сказал он. – Я и сам не знаю, как это называется. Мы с профессором пишем работы, но на самом деле занимаемся совсем другим, просто пока этому слово никто не придумал, наверное, придумают скоро».

А потом умер папа, его не стало в один день, или даже ночь, обширный инфаркт не оставил ему никаких шансов, и он умер во сне, наверное, это хорошо, ведь он почти не мучился. Он очень переживал свою ненужность в последние месяцы, «не вписался», говорил он, не сочинял больше стихов, все равно не печатали, и все курил свои «Родопи» одну за другой. Ему было всего-то чуть за шестьдесят, и я была к этому не готова, как же, вот он еще только недавно водил меня на мой первый балет, на «Лебединое озеро», вот я кружилась перед ним на заснеженном тротуаре и говорила, что буду лучше Улановой, а он смеялся и целовал меня, и носил меня на плечах, вот я читала его стихи: «Балет – история, рассказанная в танце…», а дальше не помню, и вот его не стало. Я даже не смогла с ним толком попрощаться. После похорон я неделю проплакала у себя в комнате, взяла больничный в театре, лежала и плакала в подушку, сжимая в кулаке его балеринку, ту самую, что он купил мне первый раз в театре, – я никогда не думала, что так его любила, вечно он был какой-то нескладный и делал все невпопад, а оказывается, я его любила. Ценность чего-то начинаешь ощущать только при его отсутствии, пустота заполняла отсутствие папы, как темнота заполняет отсутствие света. Как-то раз была уже поздняя ночь или, скорее, раннее утро, за выходящим в двор окном брезжили рассветные сумерки белых ночей, и я поняла – мне очень нужен Андрей. Мне физически он был нужен. На проспекте Наставников он жил без телефона, но я подумала, что, может, он где-то у друзей, позвонила Севе, трубку никто не брал, и это оживило мои надежды, может, они и в самом деле где-то втроем. Следующий в списке был Володя, он жил на Васильевском, почти через Неву, и, конечно же, вся компания собралась у него. «Приезжай, – сказала я Андрею, когда Володя позвал его к телефону. – Пожалуйста, приезжай, мне без тебя очень плохо». – «Сейчас приеду, – сказал Андрей глухо. – Жди, я буду как можно скорее». И я стала ждать. Я знала про открытые мосты через Неву, и что их сведут только часа через три, но все равно ждала, ведь он сказал «сейчас приеду», значит, найдет способ. Время шло, сумерки сменились ясным утренним светом, я задремала, а проснулась от звонка в дверь. Было утро, солнечный свет резал глаза, и на пороге стоял Андрей. «Извини, – сказал он. – Я не смог раньше. Мы с Володей попытались переплыть Неву, и нас забрали в милицию». У него был такой виноватый вид, что я рассмеялась, я смеялась как сумасшедшая и тащила его к себе, и это была наша первая ночь или первое утро, кому как хочется сказать.

«Ты знаешь, – сказал он потом, – я все время думал, что не подхожу тебе. Ты балерина, у тебя большое будущее, а у меня ведь совсем ничего нет, кроме желания заработать большие деньги, моя семья всегда жила очень скромно. Знаешь, – продолжал он, – когда я был маленький, мама как-то отвела меня в кафе и спросила: “Что ты хочешь?” А я очень любил красную икру, и там как раз был бутерброд с красной икрой, вот я его и попросил. Мама порылась в кошельке, купила мне его, а я был неловкий и, пока нес тарелку, бутерброд случайно соскользнул с нее и упал икрой на пол. “Пойдем, – сказала мама, и я увидел в ее глазах слезы, и тогда мне тоже захотелось заплакать. – Пойдем, у меня больше нет денег”. Как это нет денег, думал я, это же так… стыдно, когда нет денег. Когда я вырасту, у меня всегда будут деньги. И они будут, обязательно будут, их будет много очень скоро, я сделаю тебя богатой и счастливой». – «Глупый, – сказала я. – Я люблю тебя».

А потом время закружилось еще быстрее, такая была эпоха. Осенью была свадьба, Андрей через своего профессора договорился о том, что ее можно будет справить в доме Державина – особняке, выходящем на Фонтанку недалеко от Измайловского проспекта, пришли мои подруги из театра, Сева с очередной девушкой, Володя и другие друзья Андрея, которых я не знала, родители Андрея – они были гораздо младше моих, папе Андрея, похоже, не было еще и пятидесяти, и я снова вспомнила моего папу. Пришел и профессор, его звали Юрий Петрович – выше среднего роста, подтянутый, даже спортивный, с характерным орлиным носом и в роговых очках, в нем кипела энергия, казалось он весь как шаровая