Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

Джонни. — Хорошее — для парней вроде тебя, с богатым внутренним содержанием. А для такого, как я, который сам не знает, чего хочет, тут погибель. Скажи, правда, что Роджер подался в красные?

— А что, уже пошли слухи?

— На материке говорили об этом.

— Что все-таки там случилось?

— Всего я не знаю. Но что-то плохое.

— Действительно плохое?

— Рассказывают всякое. Знаешь, у них свои представления. Это не растление несовершеннолетней, если ты об этом. Просто в райском климате, при обилии свежих овощей и прочего, все развиваются не хуже их здоровенных футболистов. Девчонки в пятнадцать выглядят на все двадцать четыре. А в двадцать четыре они уже как Мэй Уитти[5]. Если у тебя нет намерения жениться, внимательно смотри на их зубы. Впрочем, и по зубам ничего не поймешь. И у всех есть отцы и матери или кто-то один, и каждый хочет кушать. Такой климат пробуждает зверский аппетит. Все несчастье в том, что иногда просто голову сносит — нет, чтобы посмотреть ее водительские права или карточку социального страхования. Стоило бы вместо возраста судить по данным о росте, весе и вообще по тому, на что они годятся. Иначе творится много несправедливости. По отношению ко всем. Вот в спорте преждевременное развитие не наказывается. Совсем наоборот. Привлечение юниоров даже поощряется. Как и в скачках. Меня тут по этому делу даже упекли в кутузку. Но старину Роджера застукали на другом.

— Так на чем же меня застукали? — раздался голос Роджера Дэвиса.

В туфлях на мягкой подошве он беззвучно спрыгнул с причала на палубу и теперь стоял перед друзьями в спортивной фуфайке размера на три больше нужного, отчего казался просто огромным, и в узких стареньких джинсах.

— Привет! — сказал Джонни. — Не слышал, чтобы ты постучал. Я говорил Тому: за что тебя прищучили — не знаю, но явно не за растление.

— Понятно, — сказал Роджер. — Давайте сменим тему.

— Не дави на нас, — осадил его Джонни.

— Я и не думал давить, — сказал Роджер. — Просто вежливо попросил. На этой посудине пьют? — Он взглянул на шхуну, примыкавшую к ним кормой. — А это кто?

— Те, что гудели в «Понсе». Разве не слышал об их подвигах?

— Вот оно как! — сказал Роджер. — И все же выпьем, несмотря на такой плохой пример.

— Эй, бой! — позвал Джонни.

Фред вышел из каюты:

— Да, сэр.

— Выясни, чего желают эти сагибы?

— Что прикажете, господа? — спросил Фред.

— Мне того же, что и мистеру Тому, — сказал Роджер. — Он мой наставник и консультант.

— Много в этом году мальчиков в лагере? — спросил Джонни.

— Всего двое, — ответил Роджер. — Мы с наставником.

— Надо говорить: я и наставник, — привязался Джонни. — Как, черт подери, ты еще умудряешься книжки писать?

— Всегда можно нанять редактора.

— Или получить его даром, — сказал Джонни. — Я тут поговорил с твоим наставником.

— Наставник говорит, что счастлив и всем доволен. И останется здесь надолго.

— Пришел бы, посмотрел, как мы живем, — сказал Том. — Иногда он отпускает меня пропустить рюмку-другую.

— А как с женщинами?

— Никаких женщин.

— Чем же вы, ребята, занимаетесь?

— У меня весь день занят.

— Но ты и раньше здесь бывал? Что делал тогда?

— Купался, ел, пил, работал, читал, разговаривал, читал, рыбачил, опять рыбачил, купался, выпивал, спал…

— И никаких женщин?

— Говорю же — никаких.

— Мне это кажется нездоровым. Вредная какая-то атмосфера. А опиума много курите?

— Что скажешь, Том? — спросил Роджер.

— Только самый лучший сорт, — ответил Томас Хадсон.

— А марихуана хорошая уродилась?

— Как, Том? — опять спросил Роджер.

— Плохой год выдался, — сказал Томас Хадсон. — Дожди все к чертовой матери залили.

— Все выглядит не очень привлекательно. — Джонни выпил. — Хорошо только то, что вы еще пьете. А не увлеклись ли вы, ребята, религией? Не снизошло ли на Тома откровение?

— Как, Том?

— В отношениях с Богом никаких перемен, — сказал Томас Хадсон.

— Значит, отношения теплые?

— Мы люди терпимые, — сказал Томас Хадсон. — Упражняйся в какой хочешь религии. В глубине острова есть бейсбольное поле — упражняйся там, сколько хочешь.

— Я пошлю боженьке отличный пас, если он вовремя добежит до «дома», — сказал Роджер.

— Роджер, — с упреком начал Джонни, — уже темнеет. Разве не видишь, что сгущаются сумерки и приходит тьма? Ты ведь писатель. Нехорошо так легкомысленно говорить о Боге после наступления темноты. Кто знает — вдруг он стоит за твоей спиной с занесенной битой.

— До «дома» он точно добежит, — сказал Роджер. — Я видел Его в деле.

— Конечно, сэр, — съязвил Джонни. — И, получив твой «отличный пас», в ответ вышибет тебе мозги. Я тоже видел Его в деле.

— Верю, что видел, — согласился Роджер. — Мы с Томом тоже видели. Но я все-таки постараюсь.

— Давайте покончим с богословскими спорами, — сказал Джонни. — И что-нибудь поедим.

— Этот старикан, которому ты доверяешь управление своей посудиной, еще не разучился стряпать? — спросил Томас Хадсон.

— Будет густой суп из морепродуктов, — сказал Джонни. — И еще ржанка с коричневым рисом. Золотистая ржанка.

— У тебя словарь дизайнера по интерьерам, — сказал Том. — Разве ржанка бывает в это время золотистой? Где ты подстрелил этих ржанок?

— На Южном острове. Мы бросили там якорь — захотелось искупаться. Я свистом дважды поднимал стаю и всякий раз стрелял. На обед — по две на каждого.

Был прекрасный вечер. После ужина мужчины расположились на корме, пили кофе, курили сигары, к ним присоединились еще двое бездельников с другого катера, они принесли гитару и банджо. На причале собрались негры, время от времени они затягивали какую-нибудь песню. Кто-то запевал в темноте, Фред Уилсон — тот, что принес гитару, — подтягивал, а Фрэнк Харт подыгрывал на банджо. Томас Хадсон не умел петь, поэтому он сидел в темноте, откинувшись на спинку стула, и слушал.

У Бобби веселились вовсю, из открытой двери лился яркий свет, его блики плясали на воде. Отлив продолжался, и в отраженном свете было видно, как прыгает рыба. Том подумал, что в основном это рифовые окуни, которые во время отлива лакомятся мелкой рыбешкой. Несколько чернокожих мальчишек ловили рыбу самодельными удочками, Том слышал, как они болтают между собой, а упустив рыбу, переругиваются, и слышал, как шлепаются о деревянный настил пойманные окуни. Среди них попадались крупные экземпляры, мальчишки ловили их на мякоть марлина, которого рано утром привезли на одном из катеров и успели сфотографировать, взвесить и разделать.

К этому времени на причале уже собралась большая толпа из желающих послушать пение и поучаствовать в веселье, и Руперт Пиндер — огромный негр, мечтавший стать борцом, про которого говорили, что он без всякой помощи дотащил пианино с Правительственного причала к старому клубу,