Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Кое-как справился со щеколдой и вошёл, разбудив животных, – темнота внутри задышала, завздыхала тяжело и застучала копытами. Сладко пахло коровьим навозом и остро – бараньим. Керосиновый свет являл куски чьих-то лохматых морд и крупов – на мгновение они выступали из мрака и тотчас опять растворялись в нём.

– Excusez-moi, mesdames et messieurs, – бормотал Эйзен, пробираясь по земляному полу. – Perdonenme, señores y señores.

Разбуженные отзывались – сонно и на своём языке.

Наконец Эйзен обнаружил кучу сена у стены и, укутавшись поплотнее в плед, потушил свет, улёгся на то сено и зарылся поглубже, с удовольствием отмечая, что злосчастные фразы выветрились из головы без следа…

Проснулся от скрипа открываемой двери и дневного света, что упал на лицо. Первые секунды не мог понять, где находится, – вокруг теснились рогатые рыла с заиндевевшими усами и морозными облачками пара из ноздрей. Тело колотило – минувшая ночь выдалась холодной. Растирая озябшие члены, Эйзен выкарабкался из сенного гнезда и поднялся на ноги. Из волос при каждом движении сыпалась труха.

Вошедший пеон как шагнул в хлев, так и застыл на пороге, онемев от изумления.

– Hola, Melchior, – произнёс Эйзен как ни в чём не бывало, хотя и охрипшим голосом.

Черт подери, этого темнокожего и правда звали Мельхиор!

– Que está haciendo aquí, señor? – обрёл тот дар речи. – Что вы тут делаете, сеньор?

– Пытался родиться заново.

Если бы Мельхиор спросил: «Как Христос?» – Эйзен ответил бы: «Как советский художник». Если бы спросил: «Получилось?» – сказал бы: «Не очень». Ответы были готовы, так и вертелись на языке. Но Мельхиор ничего не спросил.

Эйзен вышел на улицу. Внутренности сводило от дрожи, шагал с трудом. Замёрз или заболел?

С низкого неба сыпался дождь. Солнце осталось во вчерашнем дне – как и шутки, и забавы, и спасительный театр для себя.

Он побрёл по дому, оставляя на чистом полу навозные следы и травяной сор. Намокшие волосы облепили череп, струились за шиворот холодные капли.

Перед тем как сбросить грязную одежду и нырнуть в кровать, Эйзен сел за стол и накарябал записку на первом же попавшемся под руку чистом листе:

«Гриша,

я согласен оборвать съёмки и выехать в Голливуд на монтаж. Отпишите сами сволочи Синклеру и завтра же приезжайте на гасиенду – за мной и за вещами.

Сволочи Шумяцкому также отпишите: монтируем фильму ударными темпами и безотлагательно возвращаемся в Союз.

Это всё.

Ваш,

Дальнейшие события походили на расстрел.

Пли! – американские визы троицы оказались недействительны – истекли за более чем год в Мексике. В дрянной гостиничке пограничного Ларедоrusos провели месяц, с неба поливаемые дождями, а из прессы – отборной грязью: кампания против «посланника ада» Эйзенштейна продолжалась, рисуя его возвращение в Голливуд как второе пришествие дьявола. Сам «антихрист» провёл этот месяц в депрессии и извёл приличный запас бумаги, изображая один за другим все известные ему виды убийства: закалывание мечом, ножом, пикой, кинжалом, удушение верёвкой и чулком, утопление, повешение, распятие и ещё пара дюжин способов. Убиенные со всех набросков неуловимо походили на художника.

Пли! – «Трест мексиканского фильма» во главе с мистером и миссис Синклер отказался финансировать дорожные расходы троицы и заявил об утрате доверия к режиссёру. Его не хотели видеть в Голливуде и согласовали единственно транзитные визы, чтобы, достигнув Нью-Йорка, sovjets немедленно отправились прямиком через океан, в свой советский «ад». Монтаж картины предполагался в Москве, куда Синклер обещал отправить позитивы следом за троицей.

В день, когда русским выдали наконец визы, Эйзен заболел.

Пли! – при прохождении границы были арестованы рисунки Эйзенштейна. Американские таможенники посчитали их порнографией, а с учётом количества (был забит целый чемодан) – и в особо крупном размере. Скандал вспухал, как на дрожжах: красный оказался к тому же извращенцем. К обвинениям примкнул и Синклер, в переписке не стесняясь прямо обвинять режиссёра в гомосексуализме, а заодно и троцкизме.

Лишённые денег, доброго имени и всяческой поддержки,Eisenstein & Co сами пробирались по «чёрным» штатам: через Луизиану, Миссисипи и Алабаму, через Флориду и обе Каролины. Читали лекции едва не за еду, ночевали в самых скверных отельчиках и негритянских школах, через полмесяца скитаний добрались до цели.

Пли! – в Нью-Йорке Синклер запретил Эйзенштейну даже просматривать мексиканский материал. Режиссёру было предписано покинуть США. Единственное, о чём удалось договориться, – оставить в стране на некоторое время Александрова, дипломатичного и ничем не запятнавшего себя, чтобы обеспечить отправку в Москву позитивов будущей картины.

Пли! – оставшись в Америке, Гриша занялся не только мексиканской лентой, но и своей собственной: составлял из разных документальных съёмок юбилейный фильм к пятнадцатилетию Октября – тот самый, что ещё недавно предлагали делать Эйзенштейну. Эйзен узнает о «предательстве» уже в Европе, на пути в Советский Союз.

Отец и сын

Раз вы умерли —

Лежите спокойно.

Разлука – невыносима.

Тело Эйзена качает в каюте второго класса – пока лайнер пересекает Атлантику от американских берегов к немецкому Бремену. Оно гуляет по палубе, регулярно жуёт ресторанную пищу и даже ведетsmall talk с соседями по столу, но что ест или о чём говорит, не вспомнит уже и через секунду. В голове – одни лишь кадры, кадры: все двести двадцать тысяч футов отснятого материала. Качка выворачивает наизнанку, и съеденное валится за борт вместе со стонами и слезами – плачет Эйзен о том, что не может изрыгнуть в океан свою тоску.

Тело Эйзена трясёт в вагоне Берлин – Москва. Оно прохаживается по коридорам и тамбурам. Оно шутит с таможенниками, что впечатлены количеством клади (тридцать два наиувесистых чемодана!), а ещё более их содержимым (книги, книги и книги). Но с каждым пройденным километром тоска растёт, как натяжение: сердце Эйзена соединено с неоконченным фильмом невидимой пружиной и, кажется, вот-вот разорвёт грудь – выстрелит через сушу и океан обратно в Нью-Йорк. Да, очень болит сердце.

Тело Эйзена прибывает на Белорусский вокзал. Встречают целой делегацией – из тех, кого он менее всего желал бы видеть: Мама́, Шумяцкий, коллеги по цеху. И конечно, армия корреспондентов. «Товарищ Эйзенштейн, когда же вы покажете советскому народу плоды вашего трёхлетнего отсутствия?» Вспышки камер – ударами в лицо. Он хочет заслониться, но руки заняты – их бесконечно кто-то пожимает. Он хочет отвернуться, но не может – его бесконечно кто-то обнимает. И тискает, и прижимает к груди, и крутит-вертит, словно куклу, и обхлопывает по плечам, и передаёт следующему.

У Мама́ в руках – гигантский до нелепости букет. Одну розу втыкают Эйзену в петлицу пальто, шипами повредив при этом нежный велюр. «Товарищ Эйзенштейн, у вас уже созрели творческие планы на вторую пятилетку?» Он и знать не знает, закончилась ли уже первая и с каким результатом, но кивает.