Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

В высокий кабинет является заранее, без опозданий – гладко выбритый, с зачёсанными на затылок прядями. Шумяцкого приветствует бурно, улыбается широко. Во время разминки – привычных цеховых сплетен – слушает внимательно, отвечая либо «да», либо «да-да!», либо «да-да-да!».

Когда Шумяцкий делает первый ход: «А не пора ли нам заключить мировую, товарищ Эйзенштейн? Забудем прошлые ошибки и обиды. Давайте-ка работать!» – Эйзен кивает столь энергически, что хрустят шейные позвонки:

– Пора, ой как пора! Дайте любое задание, Борис Захарович, я к бою готов.

– Может, классикой займётесь, раз с современностью у вас не очень вытанцовывается? Выберете себе какую-нибудь эпопею поразмашистей – и вперёд?

– Обожаю классику. Спасибо вам за такое предложение, Борис Захарович! Умеете вы понимать вверенных вам творческих сотрудников.

Шумяцкий, кому нечасто перепадают похвалы от Эйзенштейна, благостно розовеет.

– А что бы вы хотели экранизировать? Есть ли уже идеи?

– Да! – горячее прежнего восклицает Эйзен. – Да и ещё раз да!

– И что же именно?

– Жил в восемнадцатом веке такой не очень известный русский поэт. Классик, недооценённый современниками… – Эйзен делает паузу, то ли взвинчивая интригу, то ли всё ещё колеблясь назвать имя. Решается наконец: – Барков его фамилия. Иван Барков. Слыхали?

– Нет, не слыхал.

– И есть у него грандиозная поэма – «Лука»[5].

– Не читал… Сильный текст?

– О да! Потрясающий. Я, к примеру, был потрясён. И вы будете, когда прочитаете, обещаю.

– Судя по имени главного героя, это о крестьянской жизни?

– И о ней тоже, – кивает Эйзен. – Кстати, в царской России книга была запрещена. Печаталась в Лейпциге, распространялась подпольно.

– Это же великолепно! Экранизация подпольной русской классики – не проект, а мечта. Можно к юбилею Революции приурочить.

– Так точно! – соглашается истово Эйзен. – К юбилею Революции – самое оно! А премьеру – в «Октябре»! А копии – во все кинотеатры страны, включая деревенские передвижки, потому как лента будет не только художественная, но и просветительская.

Не в силах сдержать возбуждение, Шумяцкий вскакивает из-за стола и начинает кружить по кабинету. Эйзен, как привязанный, следом, не забывая соглашательски мотать головой при каждой реплике.

– Достать эту книгу можно?

– Конечно! В Ленинке наверняка есть. Кажется, было даже издание с иллюстрациями – это раритет, но его-то и рекомендую заказать, очень уж удачное.

– За день прочитаю?

– За ночь одолеете, Борис Захарович. Такое увлекательное чтение! Оторваться не сможете, до утра с книгой просидите. Получите гигантское удовольствие.

– Договорились. Я буду читать, а вы пока подумайте, кого сценаристом взять.

– Так и сделаю!

– И про актёров подумайте.

– Есть!

Шумяцкий останавливает взволнованный бег, и Эйзен чуть не врезается в начальника.

– Что ж, порадовали вы меня сегодня, Сергей Михайлович. Приходите-ка вы завтра с утра пораньше – обсудим всё в деталях.

– С радостью, Борис Захарович! Только у меня к вам одна просьба.

– Что такое?

– Скоро о проекте станет известно, и выстроится к вам в кабинет очередь из актёров – отсюда и до Кремля. Вещь знаковая, многие захотят сыграть. Вы уж пока никому главные роли не обещайте, лады?

– Лады. А что, вы кого-то конкретного уже имеете на примете?

Эйзен приближает губы к самому уху Шумяцкого. Пожалуй, впервые их головы так близко, едва не касаются.

– Гриша Александров мне шепнул, что не прочь бы тряхнуть стариной и сыграть что-то эдакое, сильное.

– Он же давно уже по уши в режиссуре?

– В режиссуре-то давно, а вот влюбился – только что. Он ведь не один хочет сыграть, а с Любашей Орловой. Запечатлеть чувства на экране, так сказать, чтобы на века.

– Орлова и Александров в главных ролях – это красиво, пожалуй.

– Очень! Я бы даже сказал, чрезвычайно! Полный экстаз!

– Что ж, не вижу препятствий. Читая вашего Баркова, буду прикидывать роли на Гришу и Любу.

– Уж пожалуйста!

Шумяцкий протягивает на прощание ладонь – рукопожатие двух кинодеятелей крепкое и долгое, как страстный поцелуй. Продолжая приязненно кланяться и улыбаться, Эйзен пятится к выходу и выскальзывает за дверь, в приёмную.

– Сияете, будто после удачного свидания, – усмехается секретарша.

– Да, – подтверждает Эйзен удовлетворённо. – Именно так!..

О случившемся после своего ухода Эйзен (как и вся кино-Москва) узнает чуть позже – от задействованных лиц, в подробностях.

Шумяцкий тотчас звонит секретарше и просит её немедленно заказать в Ленинке книгу Ивана Баркова «Лука», желательно с иллюстрациями. «Так директору Ленинки и объясните: дело безотлагательное, Шумяцкий в нетерпении, прислать с курьером!»

Юная секретарша обмирает и просит повторить указание. Шумяцкий злится на непонятливость и сильно повышает голос – секретарше приходится прикрывать ладонью трубку, чтобы не расслышали ожидающие в приёмной посетители. Но те, конечно, слышат и переглядываются ошалело.

«Будет исполнено», – лепечет девушка в телефон. Кого-то разбирает хохот, приходится выбежать в коридор, однако неистовое ржание слышно и оттуда. Остальные посетители сдерживаются, прячут глаза. Секретарша с пылающими щеками цокает туфельками в соседний кабинет – к заместителю Шумяцкого.

Вслух произнести имя автора и название книги не решается, пишет на бумажке. «Ты ничего не перепутала?» – грозно уточняет зам. Та – в слёзы: «Меня же уволят! Если не принесу книгу – за ослушание. А принесу – за распутство».

Зам: «Что за муха его укусила?» Она: «Кажется, муху звали Эйзенштейн». – «Немедленно послать за этим провокатором! Пусть-ка сам явится и объяснится с шефом».

Пока нарочные рыщут по Москве – ищут виновника заварушки, – секретарша беспрестанно роняет слёзы. Посетители в приёмной глядят кто сально, кто сочувственно, и все – понимающе: слух о том, что за книгу приспичило читать главному киноначальнику страны, причём читать неотложно, прямо в конторе, а возможно и в компании с юной сотрудницей, – этот слух передаётся от гостя к гостю, и каждый входящий в высокий кабинет уже в курсе.

Найти Эйзенштейна не могут. В библиотеку, естественно, так и не звонили. А Шумяцкий к полудню уже трижды беспокоился, не привезли ли заказ. У секретарши от беспрестанных слёз и волнения осип голос, остались одни фатальные нотки. Когда хриплым фальцетом она в ответ на сторонние звонки трагически бормочет: «Борис Захарович не может вам сейчас ответить», – звонящие пугаются: «Уж не умер ли?»

После обеда Шумяцкий грозится лично поехать в Ленинку за желанной книгой и даже велит подогнать к подъезду автомобиль. Секретарша бежит за подмогой к заму, но говорить уже не в состоянии – лишь рыдает беззвучно, заткнув наманикюренными пальчиками рот. Заму ничего не остаётся, как взять удар на себя – пойти объясняться. Он тащит с собой за локоток и секретаршу (вдвоём не так страшно) – та брыкается, но уступает мужчине в силе, поэтому в кабинет они вваливаются вдвоём, взъерошенные, со сбитым дыханием.

Шумяцкий уже одет на выход, в дорогом пальто и каракулевой шапке. Алеет на лацкане тщательно выглаженный революционный бант.

– Не надо вам никуда ехать, – только и может произнести зам. – И книгу эту читать не надо.

– Что с вами? – обалдевает от эдакого нахальства шеф. – Вы пьяны? Оба? А ну пошли вон!

Зам перегораживает дверной