Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

– Не нужна вам эта книга, Борис Захарович, вы уж поверьте. Я вам лучше своими словами перескажу. И даже пару куплетов наизусть прочту, если сильно захотите. Только не езжайте в Ленинку!

– Вы что, знаете этого Баркова?

– Его многие знают.

– И вы? – это секретарше.

Та пищит еле слышно, прикрывая ладонями нижнюю часть лица. Писк утвердительный: и я.

– Все знают, кроме меня, неуча, – мрачно поджимает губы Шумяцкий. – А ну читайте!

– Что читать?

– «Луку» этого наизусть читайте, раз обещались! Или соврали, что помните?

– Поэма эта, как бы корректнее сказать, не для публичного представления, а исключительно для индивидуального пользования.

– У нас трудовой коллектив, а не сборище индивидуумов. И секретов от коллектива у меня не имеется. Так что читайте.

Секретарша, что давно уже пятилась мелкими шажками прочь от мужчин в угол потемнее, ныряет в одно из гостевых кресел и скрючивается в нём, зажимая ладонями уже не рот, а уши.

– Читайте, говорю, не то лишу обоих годовой премии. Ну!

А заму уже и самому надоело мямлить и тушеваться.

– «Лука Мудищев», – объявляет он, приосанившись, полное название поэмы.

– Какой Лука? – теперь тушуется уже Шумяцкий.

– Мудищев. Фамилия такая у заглавного персонажа.

Шеф, как был в пальто и головном уборе, так и присаживается на краешек своего обитого сукном стола. Слушает внимательно.

– Итак, пролог, – начинает декламацию зам. – «О вы, замужние! О вдовы! О девки с целкой наотлёт! Позвольте мне вам наперёд сказать о хым-хым два-три слова»… Что такое «хым-хым» – пояснять?

Повисает длинная пауза, будто произнесённые реплики переводят с иностранного языка.

– Не стоит, я догадываюсь. – Лицо Шумяцкого не меняет выражения, только медленно наливается краской.

– «Хым-хым-хым с толком, аккуратно. Чем реже хым-хым, тем приятней. – С каждой новой строфой голос чтеца звучит увереннее, мощнее и, возможно, слышен уже и в приёмной. – Но боже вас оборони от беспорядочной…»

– Достаточно! – перебивает слушатель. – Поэтика произведения в общих чертах мне ясна.

– Сюжет пересказывать?

– Не надо.

– Персонажей описывать?

– Нет нужды.

– А финал?

– Вы свободны.

Лоб и щёки Шумяцкого – одного цвета с нагрудным бантом. Только губ не видно, до того сжаты.

Зам и секретарша торопятся покинуть помещение и едва не сталкиваются в дверном проёме.

– Постойте-ка, – окликает шеф. – А Барков действительно был запрещён в царской России?

– Да, как злейшая порнография, – отвечает зам уже из приёмной в закрывающуюся дверь…

Полчаса в начальственном кабинете абсолютная тишина. Секретарша боится даже встать из-за стола, чтобы стуком каблуков не помешать руководству. Наконец дверь открывается, и шеф просит горячего чаю, но уже через полминуты, не дождавшись заказа, уезжает.

«В ЦК!» – командует шофёру. У цековского подъезда, однако, из машины не выходит, высиживает ещё полчаса. Затем командует иное: «Домой!» У собственного подъезда в Гнездниковском снова торчит в машине и снова меняет указание: «На работу!» И возвращается в контору, так нигде и не выйдя из автомобиля.

Вызывает к себе зама с секретаршей и велит им держать произошедшее в «строгом, очень строгом, крайне строгом секрете». Конечно, те обещают.

Ночью, когда контора уже пуста, свет горит в единственном окне – Шумяцкий всё ещё кукует у себя. Внезапно – телефонный звонок.

– Борис Захарыч, – раздаётся в трубке знакомый голос директора Ленинской библиотеки. – До меня тут слушок докатился, что ты книженцией одной забавной интересуешься. Так я её тебе отправил с курьером, уже должны были подвезти. В плотном конверте и в другой обложке – сам понимаешь почему. Регистрировать выдачу не стал – тоже понимаешь почему. Как дочитаешь – верни.

– Спасибо, – отвечает сухим горлом Шумяцкий. – А слушок этот докатился уже до многих?

Трубка отвечает сперва заливистым хохотом, а после гудками.

Шумяцкий выходит в приёмную и на секретарском столе среди вечерних газет и свёртков свежей почты видит искомое: плоскую бандерольку из Ленинки с чем-то очень тонким и лёгким внутри. Он вскрывает картонный конверт, находит внутри ещё один, поменьше, а внутри второго – третий. И только в сердцевине этой почтовой матрёшки – тоненькую брошюрку в багряной суперобложке: «Ленинские заветы» с портретами Ильича и Крупской.

Раскрывает «Заветы» (издание оказывается иллюстрированным!) и на титульном же листе под синим библиотечным штампом обнаруживает бодрый, налитой, изображённый во всю страницу главный символ поэмы – то, что деликатный зам обозначил бы как «гигантский хым».

Из Мексики Эйзен вернулся не на покинутую некогда родину, а в новую страну, которая, однако, удивительным образом была ему знакома – словно составлена из его ранних фильмов. Это чувство появилось у него в первые же московские часы, когда катил по Садовому в надвинутом на лоб сомбреро и пытался укрыться от реальности под широкими шляпными полями. И чем дольше он жил в Советском Союзе, тем более убеждался: законы нового советского бытия – не что иное, как правила и приёмы киноискусства, когда-то предложенные им, Эйзенштейном.

Главным и непреложным законом была, конечно, История – не вся, только юная советская. А революция – плацдарм и исходная точка этой новой истории. Революция – всеобщее божество.

Если поначалу новая религия была явлена лишь прозелитам, что словом и шашкой (и револьвером, и пулемётом, и динамитом, и соляной кислотой, и ядовитыми газами, и миллионами положенных жизней) доказывали большинству её истинность, то нынче Революция сияла на каждом алтаре – в каждом доме и каждой избе. Сияли божественные лики вождей, сияли облики апостолов и новомучеников – на каждой новой площади, и в каждой новой школе, и в каждом новом фильме и новой книге. Новую религию уже не надо было защищать – она утвердилась.

Утвердилась столь крепко, что неофиты веровали яростнее проповедников. Столь повсеместно, что еретикам была одна дорога – вон: хоть из страны, а хоть из жизни. Столь уверенно, что юной Истории не было нужды становиться искусством.

Давно уже превратилась История в мерило всего и вся: в канон и способ познания мира, в этику, в универсальную конструкцию сознания. Давно пропитала собой просвещение и культуру. Единственное, что оставалось неподвластным, – искусство: эмпиреи, сияющие всем, а доступные только избранным. Редкие птицы умели, как Эйзен, парить во многих сферах, соединяя элементарное и низменное с высоким. Редкие творцы умели плодоносить по законам одновременно политики и искусства. Да это уже и не было нужно. Более того, это стало опасно.

Искусство – территория свободы – смертельна для канонов и правил. На его бескрайности ломаются концепты и конструкты, крошатся в пыль ошейники и скрепы. Гибнут религии, если они – цепи, а не цветы. И пророки дохнут, как осы по осени, если они – осы, а не пчёлы. И божества умирают – эти до единого, увы.

Истинное искусство для советской истории было – яд. Это поняли вовремя. Стране было нужно вовсе даже не искусство, а суррогаты – питательные, как маргарин, и приготовленные по всем правилам массовой кулинарии. Как