Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Попал.

Опрокинулась рубашка – распростёрла рукава и рухнула с высоты.

Лежит Степок во ржи раненый, не в силах подняться.

Природа вся заволновалась-застрадала: как помочь тебе, добрый пионер?

И заметались по небу ночные птицы: каррра-каррра-ул!

И вскинулись вокруг детского тельца колосья, как руки: сюда! сюда!

И замахали призывно древесные ветви: скорей! скорей!

Все, кто дежурил в ночном, услыхали – помчались на зов: и дети, и комсомольский актив, и сама председательница. Бегут стремглав, скачут на лошадях, едут на тракторах: успеть! успеть! И даже доктора из постели вытащили, привезли.

Не успели.

Крестом раскинувшись, умирает Степок. От руки собственного родителя, на самой заре жизни – и своей, и всего юного Советского государства.

О горе, горе!

Замирает от ужаса рожь, цепенеют деревья. Ёжится и уползает в низины туман. Склоняют головы кони. Плачет росою обильной ночь.

Жив ли он ещё?

Да, пока жив.

Черты умирающего скорбны, а глаза ясны и твёрды – не поколебать пионерский дух ни вредителям, ни убийцам и ни даже самой смерти.

Жив ли он ещё?

Нет, уже умер.

Отчего же лицо его словно лучится? Отчего искрятся волосы, как электрические? Что это горит-разгорается вокруг шевелюры?

А это нимб.

Осиянный Степок воспаряет над горюющими и плывёт по-над страной. Озарённые его светом дети салютуют снизу: живи всегда! И деревья салютуют – ветвями. И сама земля – колосьями.

И он, конечно, будет. Ведь погибшие за правое дело не умирают, а остаются жить вечно – в умах и сердцах живых.

Так отчего же предаваться унынию? Не время нынче горевать! Ещё прячется по оврагам отец-изувер. Ещё рыскают крысами по стране другие враги. Найти их, товарищи! Найти и предать справедливому суду!

Все бросаются в погоню – ату их, ату! – и скоро настигают преступников. Им уготована достойная кара: не мгновенная гибель от пули-шашки, а мучительная и страшная – под колёсами тракторов. Добрая сотня механизмов – едва сошедших с конвейера Харьковского завода, ещё с бритвенно острыми лопастями колёс – наезжает на злодеев. Тракторные фары режут ночь. Стальные лопасти – людей. И крошат их тела в кашу, и мешают с землёй. Грязь – ко грязи. Не так ли проповедовал ваш бог, отцы?

Бойтесь нас! Трепещите, отцы. Всех, кто поднимет хоть мизинец против новой власти, ждёт возмездие – столь же быстрое, сколь и суровое, как это было явлено сейчас.

Мы, дети, не знаем страха. Мы ещё не познали жизнь и оттого не боимся умирать. И хотим умирать – юными, как Степок. Потому – нас не победить, отцы. Это наше время и наш закон. Сдайтесь или умрите. Будущее – за нами, и в нём для вас места – нет.

Всё это Эйзен снял. Вернее, придумал, нарисовал, собрал в кадре и отдал для съёмок Тису.

Минутная встреча со Сталиным обернулась даже не толчком, ноperpetuum mobile для режиссёра: шёл уже не первый месяц работы над фильмом, однако Эйзен и не думал уставать. Пара фраз, прошёптанных вождём в шуме праздника, стала валерианой страдающему сердцу (а ведь и правда перестало колоть!), и допингом для мозга, и зелёным светом для кинобюрократии. Картина «Бежин луг» – именно так назвали ленту, чьё действие происходило в тургеневских местах и отсылало к угнетённой жизни крестьян до революции, – эта картина сразу же стала ведущим проектом «Союзкино».

Боль о мексиканской ленте – нерождённом дитя – утихла. Новым фильмом Эйзен именовал теперь «Бежин луг». В дневниковых записях сокращённо – «Б.Л.».

Брод через Лету.

Бессмертие и Лавры.

Будущая Легенда.

Большая Любовь.

Да, Эйзен вновь полюбил. Уже и думать не смел, и не надеялся, и заточил себя в башне из слоновой кости, и похоронил под маскойучёного от синема. А вот же – полюбил.

Прежние его любови – и «Стачка», и «Броненосец», и далее – все эти любови были рождены молодым сердцем, горячей кровью. Вспыхивали, пылали, взрывались идеями – цвели и плодоносили безудержно, как цветы в тропиках. Зрелая же любовь к «Б.Л.» зародилась несмотря и вопреки, в иссушенной душе и на бесплодной почве, то ли в снеговой, а то ли в песчаной пустыне. Тем была дороже.

Как старец, допущенный до девичьего тела, Эйзен был допущен до съёмок. И проживал каждый их день и каждый этап жадно и с благоговением – дрожа то от неверия в собственные силы, то от восторга перед собственной внезапной мощью и пророча себя то в триумфаторы, а то в живые трупы.

Вот препаровка сценария: на эпизоды, сцены, реплики, слова – едва не до каждого вздоха героев и мановения ресниц. А вот рисовка, и кадры льются на бумагу из-под Эйзенова карандаша – быстро, как мысли, – в дюжине ракурсов до единственно верного.

Вот поиск актёров: из двух тысяч мальчиков ассистенты отбирают шесть сотен, а уже из них Эйзен – двести финалистов, чтобы, промучившись ещё пару недель, остановиться-таки на единственном. А вот подготовка натуры: Эйзен лично руководит и строительством косой избы, где начнётся трагедия, и засеванием ржаного поля, где она завершится.

И вот наконец сами съёмки. Для возгонки режиссёрской энергии на площадку приглашены зрители – не один-два, а целый взвод: родные-приятели, собратья по ремеслу, ученики, писатели, журналисты, просто богемные тунеядцы… Список гостей способен украсить передовицу: Кулешов, Трауберг, Эрмлер, Шуб и братья Васильевы – все сидят кру́гом позади камеры на перевёрнутых ящиках и вёдрах и заворожённо следят за режиссёром. Тот, взмахивая длинным карамельно-розовым жезлом, по десятому разу убивает-воскрешает мальчишку в белой рубашке или зажигает и гасит нимб вокруг мученической головы.

– Возьмите меня в подмастерья, Эйзенштейн, хоть на эту, а хоть на следующую ленту, – это Кулешов.

– Сколько лет вы копили все эти идеи, Сергей Михайлович? Творческое воздержание как метод – браво, браво! – это уже Эрмлер.

– Ни в какой Америке вам такого бы не снять, – это Шуб. – И в европах-мексиках тоже. Только на родной почве, Серёжа, только здесь!

– Лучшие операторы мира душу продадут за ваши секреты, Тиссэ, – это Трауберг.

Секретов было и правда не счесть. Нынче Эйзен ставил такие задачки, что Тис лишь покряхтывал и постанывал в ответ (слово «невозможно» было под запретом). А пострадав день-другой, приносил-таки чертежи расстановки зеркал или какие-нибудь особо хитрые кренделя, выведенные на бумаге вперемешку с математическими расчётами, – схему движения объектива. И всё – действительно всё! – становилось возможным.

Избяные своды кренились, прижимались к земле – вот-вот задавят и Степка, и зрителя. Пожар полыхал, едва не вырываясь с экрана в зал, а по угольно-чёрному дыму белели голуби – столь ярко, словно в каждом сидело по мощной электрической лампочке. Первый солнечный луч – действительно первый и действительно солнечный, рождённый не отражателем, но настоящим светилом, – поднимался из-за горизонта и падал аккурат на лоб умирающего мальчугана. Яркий нимб загорался колесом – ровно, словно циркулем прочерченный, –