Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Искушение навешать Дзиге словесных пощёчин было велико, тем более что в былые времена тот и сам азартно предавался этому в отношении соперника. Но перспектива сидеть полдня с Шумяцким в одном президиуме, прилюдно лобызаться и подпевать на прениях была ужасна – Эйзен отказался. На показ пробрался инкогнито: как только избранная публика затекла вальяжно в Малый зал – прибыли все киношишки, включая командировочных с «Ленфильма», а венчал собрание целый замминистра в дорогущем импортном костюме с плечами широкими, как Дворцовый мост, – Эйзен юркнул по служебной лестнице вверх, в кинобудку. Бессчётно посмотрел он фильмов именно отсюда, щека к щеке с механиками, и здесь был – свой.

Из-под потолка зал казался шкатулкой, в которую детские ручки рассадили аккуратно меленькие фигурки. На первых рядах было плотно и дружно, игрушки оживлены, беспрестанно вертели головами и хлопали друг друга по плечам. На последнем же ряду торчала единственная (позабытая?), вся перекошенная странно и неподвижная, будто сломанная, – сам Дзига.

Начали просмотр. Счастье советской женщины было явлено внятно и безальтернативно: радостное материнство, радостные же учёба и труд и – кульминация! – шанс лично увидеть отца народов на каком-нибудь слёте, а возможно, даже и прикоснуться к нему. Узбечки, украинки, туркменки и якутянки, а также прочие сёстры по советской родине демонстрировали виды счастья с такими широченными улыбками во весь экран, будто снимали фильм не для проката, а как пособие дантистам. Упругие щёки, с ямками и без; раскрытые в ликовании губы, напомаженные и нет; белейшие резцы, клыки и коренные – вот из чего наполовину была составлена лента. Меньше, чем улыбок, имелось только обнажённых грудей – из них младенцы пили молоко. Перемежались женские прелести хроникой: доклады делегаток на съездах и последующие непременные объятия с отцом. Никогда прежде Эйзен не видел, чтобы Сталина трогали так много и бесцеремонно: нескончаемые докладчицы с крестьянской душевностью льнули к его кителю и лапали за руки, словно собственного мужа. Других мужчин в картине почти не было.

С первых же кадров Эйзен понял, что лента эта – не для публики. И чем дольше он смотрел, тем больше в том убеждался. И дело было вовсе не в мастерстве, им-то автор владел виртуозно: съёмки были хороши, и монтаж энергичен, и сплетение документального кино с постановками – работало. И не в титрах было дело: стихи собственного сочинения, которыми Вертов украшал все свои творения, были, на вкус Эйзена, по-прежнему чудовищны; но обывателю-то изобретаемые Дзигой нескладухи (какая-нибудь очередная «ночь-чадра, слезами пропитанная») очень даже нравились. И искренности авторской в картине было с лихвою. А уж любования героинями…

В чём же тогда дело? Почему в первые же минуты возникало желание отвернуться стыдливо, а лучше – выйти из зала?

Понять было сложно. Переступил Дзига какую-то черту, зашёл за какой-то предел – туда, где смыслы обнажались в абсолютной, бесстыдной откровенности. Лишённые покрывал многозначности и субъективности, голые смыслы эти потрясали примитивом и ужасали одновременно. Дзига словно ваял из мрамора Венеру, а вышла каменная баба, идол времён палеолита. Восхищаться этим идолом не получится, а только поклоняться истово – если не убежишь от страха.

Правильно Сталин запретил картину. Отец народов представал в ней едва ли не осеменителем – буквально: бесчисленные жаркие его объятия и поцелуи с женщинами – то зрелыми, то старухами, а то совсем ещё юными, – в последующих кадрах сменялись образами всё новых и новых младенцев, причём поголовно – тоже девочек. Не спасали картину ни спортивные парады (ведь показаны-то на этих парадах были женские тела), ни хоровые песни (о любви к «человеку за стенами Кремля» пели женские голоса), ни серьёзное лицо Крупской, что мелькало в одном из эпизодов (её старчески-болезненный облик только подчёркивал свежесть остальных героинь). «Мудрый из мудрейших и справедливый из справедливейших», а именно так именовался вождь в титрах, за неполный час экранного времени был явлен зрителю в абсолютно непривычном контексте – то ли в райском цветнике, то ли в окружении гурий… А как иначе прочитать нам твой монтаж, Дзига?!

Как же не увидел ты этого сам? Заигрался с интегралами, а азбучные истины – позабыл? Или высказал случайно что-то помимо своей воли – что само вырвалось, незамеченное?

И как не увидела цензура? Как выпустила на экран? Как можно было показать целомудренному советскому зрителю эдакую каменную бабу?..

Обсуждать начали сразу, без перерыва – видно, не терпелось. Едва включили в зале свет, едва подняли экран, открывая спрятанный за ним длинный стол с трибуной, а уже и в президиуме, и за стойкой кто-то есть – прения полным ходом.

Содержания речей Эйзену слышно не было, но того и не требовалось. Жестикулировали так отчаянно – не абы кто выступал, а мастера игры, маэстро синема́, орденоносцы кинофронта, чьи портреты украшали передовицы многотиражек! – что всё было понятно и без слов: клеймили, причём безбожно. Интерес для Эйзена представляла только аргументация, которую выбирал для себя тот или иной кинодеятель, однако – очень слабый интерес. Сам он, пожалуй, не хотел бы выступать в этом хоре: картина Дзиги хоть и возмутительна, и вредна, и с моральной червоточиной, и поделом снята с экранов, а всё же была – искусство. Настоящее, которое не спутать с поделками. Бичевать искусство Эйзену не хотелось.

Забавнее всего было бы, конечно, послушать покаянные слова автора – эти по правилам жертвенных церемоний полагались уже под занавес. Пока Эйзен размышлял, слинять ли тотчас незамеченным и позже ознакомиться с речью в протоколе или всё же рискнуть – подкрасться к дверям Малого зала и приложиться ухом к двери, чтобы самолично услышать блеяния гордого Дзиги, – дверь в кинобудку открылась. Вошёл сотрудник ГПУ.

– Плёнку! – потребовал не здороваясь.

Механик, верно, был в курсе. Без вопросов уложил фильм в жестянки – нежно уложил, словно боясь оцарапать нечаянно тех, кого только что зрел на экране, – и передал гостю.

– В акте передаточном распишитесь!

Поставил подпись.

– И вы! – это уже Эйзену. – Пишите печатно: «в присутствии». Ставьте подпись и фамилию.

– Я тут совершенно случайно, – принялся было объяснять Эйзен. – И в кинобудку зашёл буквально на пять…

– Подпись и фамилию! – перебил сотрудник.

Эйзен подписал.

Гэпэушник бросил бобины в принесённый с собой солдатский вещмешок, жестяные коробки звякнули жалобно (как бы не раскрылись, заволновался Эйзен), и туго, до скрипа затянул верёвку. Тройным узлом завязал, будто были они живые и могли по дороге сбежать.

– Куда же их теперь? – спросил Эйзен.

– А сразу в Даниловский крематорий! – хохотнул сотрудник и тут же посерьёзнел: – Вам про то знать не положено.

И вышел вон.

Слушать Дзигу