Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Без ведома режиссёра он везёт ещё не смонтированные куски «Б.Л.» в Кремль – показать Сталину. Отсмотрев сырьё (множество дублей с белыми голубями на фоне дыма, с белым туманом и белыми же цветами яблонь), главный зритель страны остаётся в недоумении – ещё большем от того, что на «смутные эстетические эксперименты» потрачены уже три миллиона трудовых советских рублей.

Пятого марта тридцать седьмого Центральный комитет партии постановляет запретить картину «Бежин луг». Материалы фильма арестовывают.

Немедленно созывается совещание актива московских киностудий: три дня от рассвета и до заката цвет отечественной кинематографии обсуждает «антихудожественность и явную политическую несостоятельность фильма». Весомее прочих звучат голоса тех, кто побывал на съёмках – к примеру, Эсфири Шуб – и своими глазами видел и может подтвердить безобразия, что творились на производстве вредоносной картины.

Яростным обвинениям вторит и голос автора: Эйзен кается, красноречиво и прочувствованно. Он берет (покаянное) слово в конце каждого дня и трижды за бранную конференцию посыпает голову пеплом, словно стремясь перещеголять своих ругателей. И ему это удаётся: самокритика оказывается кратно острее и красноречивее критики со стороны.

Корни допущенных ошибок я вижу в изъянах моего мировоззрения, а именно – в моём вопиющем, возмутительном, тлетворном индивидуализме. На протяжении всей истории партии Ленин и Сталин клеймили этот недопустимый порок, этот гнилой пережиток прошлого, но я был слеп, как Полифем. Всю жизнь я разделял интеллигентскую иллюзию, будто революционную работу можно делать единолично, вне коллектива. Я был донкихотом независимости, но сейчас признаю крах этой химеры. Только в единстве с коллективом, шагая в ногу с партией, можно делать большие произведения искусства. Долой донкихотство и полифемство! Меня переполняет горячее желание перестроиться – не только преодолеть формалистические ошибки, но и пересмотреть весь мой творческий метод, перебрать себя по косточке, по волоску…

Не удовлетворившись устным признанием вины, Эйзен публикует в газете «Советское искусство» статью «Ошибки „Бежина луга“», где самоуничижается ещё раз, не менее мощно и уже письменно. Статью вскоре перепечатывает инопресса, снова вызывая за рубежом толки о жизни известного режиссёра в условиях террора.

Во всех городах, где имеются киностудии, проходят плановые, а также внеплановые (по велению возмущённых сердец) собрания для разгрома «Б.Л.». Не видевшие ни единого кадра картины, осветители и гримёры, звуковики и бутафоры громят порочную ленту, что и на экраны-то не успела выйти. На московские сборы вызывают и провинившегося режиссёра. Эйзен ходит на сеансы коллективного осуждения как на работу, почти ежевечерне, и на каждом выступает с коронным номером – самобичевания.

В свободное от самокритики время строчит письма: к Шумяцкому, унизительно-примирительные, и к Жданову, с просьбой дать ему доработать фильм.

Слава пришла ко мне рано. Я думал, что умею носить её, но оказалось, что не умею, и это ещё одна моя огромная ошибка. Я беспринципно пользовался плодами своей популярности, чтобы копошиться наедине со своими единоличными идейками, имея задачей единственно и только – приумножение этой самой популярности. Какая пошлость!.. Больно это признавать, но увы, я ещё не вышел из стадии стихийной революционности, не дорос до революционности сознательной, большевистской. И сегодня, под бдительным вниманием вас, дорогие товарищи по ремеслу, публично ставлю себе иную задачу: овладеть большевизмом. Надеюсь – нет, я абсолютно и категорически уверен, – что коллектив мне в этом поможет.

Однако покаяние не помогает – плёнки велено смыть.

Всему, что возникло на целлулоиде фантазией Эйзена и мастерством Тиссэ: и рафаэлевскому Степку с нимбом над головой, и колхозно-рубенсовским женщинам, и рембрандтовскому бородачу-отцу, мерцанию ржи в ночи, дыханию тумана, цвету и запаху яблонь и белейшим голубям, что сияют ярко, будто внутри у каждого по мощной электрической лампочке, – всему быть обваренным в кипятке и растворённым в едкой щёлочи, соскобленным ножом с родной плёнки и смытым в бак для химических отходов.

Всем велено сгинуть, включая и режиссёра, очевидно. И согласны с этим все, включая и режиссёра, очевидно.

Кроме единственного человечка – крошечной женщины в сине-рабочем халате и холщовых нарукавниках, – ещё одной Эсфири в жизни Эйзена, только по фамилии не Шуб, а Тобак. Неприметный монтажёр «Союзкино» – ни красоты, ни роста, весом детские сорок кило, и с голосом, который никто и никогда не слышал, одним словом, никакая даже не Эсфирь, а бледная моль Фирочка, – эта самая Фирочка проникает в хранилище «Союзкино», состригает с крамольных плёнок сотню кадров и, пряча в подростковый бюстгальтер нулевого размера, выносит через проходную. Едва не падая в обморок от чувств и в каждом встречном подозревая НКВД, она трясётся на трамваях через всю Москву – в квартируPearl.

Там уже ждёт Эйзен. Опустившись на колени, он целует ледяные от страха Фирочкины руки.

Пера заворачивает бесценные срезки в вощёнку, пакует в жестяную банку из-под сельди и закапывает в бочку с квашеной капустой – на самое дно, в рассол и кислую клюквенную жижу.

Единичные квадратики целлулоида, россыпь статичных кадров – не сам фильм, но его спасённые мгновения – это все, что остаётся у Эйзена от двух лет работы.

Назавтра картину смывают – об этом доподлинно известно от той же Фиры.

В выступлениях за границей я не раз говорил в ответ на апплодисменты: «Вы приветствуете не Эйзенштейна, а искусство советской страны». Но на практике, увы, сам не до конца шёл в этом направлении. Казалось, талант и слава дают право иметь свой – так называемый особый – взгляд. Какое опаснейшее заблуждение! Оно привело меня к ошибкам «Октября», к ошибкам «Генеральной линии». И только крах «Бежина луга» позволил мне наконец-то осознать глубину пропасти, в которую завёл меня этот якобы независимый взгляд на мир. Он заменил мне самую естественную, самую главную, а правильнее сказать, единственную потребность советского художника – пристально изучать политику партии и воплощать её в произведении искусства…

Но и этого мало: публикуется целая книга об уроках «Бежина луга» с ведущей статьёй Шумяцкого.

Вскоре Эйзен уходит с преподавательской должности в ГИКе – вернее, ему разрешают уйти по собственному желанию и избежать увольнения с позором.

Довольный расправой Шумяцкий делает последний шаг, чтобы добить недруга: пишет Сталину, предлагая запретить скандализованному режиссёру любую работу в кино и запустить массовую травлю в прессе. Однако ход не удаётся – главный зритель страны не торопится санкционировать публичное убийство пусть и заблудшего, однако значительного режиссёра.

Не знающий деталей, но уже давно потерявший почву под ногами Эйзен живёт по санаториям, почти не появляясь в Москве и дачном Кратове, – шалят разные части организма, беспрестанно и попеременно, главным образом сердце, но ещё и желудок, и нервы, и голова. К тому же жизнь вне дома даёт надежду: чёрный воронок, что однажды ночью непременно явится за Эйзеном,