Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Странного вида гражданина – с небритой мордой и сомнамбулическими глазами – милиция не хотела было пускать. Но предусмотрительный Тиссэ достаёт из кармана и разворачивает перед стражниками недавнее «Кино» с портретом режиссёра. Те, сличая две физиономии – одну на мятом газетном листе, а вторую наличную, с мятыми щеками, – пропускают-таки.

Ох, недаром притащил Тис друга именно сюда, на главную пресс-точку, откуда обозревается всё грандиозное действо и где сам Эйзен как на ладони, – лошадиной дозой впечатлений и внимания хотел взбодрить. Однако выходит обратное: присев на ящик из-под камеры (стоять нет сил ни минуты), Эйзен окидывает взором оскудевший мир – и не видит ничего.

Тиссэ и другие корреспонденты уже крутят ручки аппаратов, уже дрожит воздух от маршей и многократного «ура», и кипящее людское море то приливает ближе, то отливает, а Эйзен так и не может ничего различить. Всё слилось и сплавилось в большие потоки – и железо, и ткани, и человеческие организмы – не разъять глазами. И единственное, что можно разглядеть, – это цвета.

Всего три цвета составляют пространство. Чёрный – цвет-почва, цвет-основа. Из него всё растёт, начинается – и в него же возвращается умирать. Чёрного вокруг больше всего. Эйзену остаётся только гадать, что именно придаёт картине такое обилие черноты: земля, тени, людские одежды (может, и чернота душ, хотя вряд ли он умеет видеть её даже новым своим зрением). Чернозём на плакатах, уголь и руда. Много чёрного в стране, и много – сегодня на параде.

На фоне чёрного пылает второй цвет – красный. Цвет рассвета и заката, хоть земного дня, хоть жизни человеческой. Цвет страсти, не только любовной, а и любой. Цвет кипения металла. И огня, и крови, и ярости, и цветения, и снова крови. И конечно, отныне и уже вовеки – главная краска коммунизма. Багреца вдоволь: стяги, и транспаранты, и перетяжки с портретами, и живые алые звёзды из людей, и кремлёвские стены, и тысячи напомаженных губ – всё это разливается по миру всполохами, магмой течёт во все стороны.

И уже на алом сияет – золото. Цвет высшей ценности и предельного блаженства, звёздная пыль на земном. Искрясь по чёрному и красному, золото сообщает картине такую притягательность, что даже сонный Эйзен не в силах отвернуться. Что уж говорить о прочих людях!

А всё-таки кто они? Кто эти люди, что составляют человеческое море и катятся бесконечными волнами вдоль Кремля? Он пытается их разглядеть, но тщетно. Чернота и краснота текут мимо, сверкая золотыми блёстками, но лиц не различить: людской поток есть, а людей – нет.

Люди-тени, люди-призраки. Их много, склеены в единую массу. Это не толпа из «Потёмкина», составленная из тысячи разных лиц, каждое – ярким портретом. Толпа здесь – однородный глиняный поток, сель, бегущий с Охотного Ряда. Чёрной глиной плещется она по Красной площади, то прибывая, то убывая, то вздымая волны, то закручиваясь воронками, готовая то петь восторженно, а то воинственно восклицать, – повинуясь чему-то свыше. Или кому-то?

Ему. Ему одному. Это Он стоит на мавзолейной стене в окружении то ли фигур соратников, то ли в тихом сиянии собственной фигуры. Его взглядом вершатся приливы и отливы. Мановениям Его руки повинуется стихия. Шевельнёт пальцем – и вскипит поток. А шевельнёт другим – и растает благостно. Дрогнет бровью – и ринется толпа на запад. А если другой – на восток.

Толпа эта – и не толпа вовсе, а продолжение Его тела: его ногти и волосы, его усы. Сколько ни срезай – отрастёт новое. И Он это знает, и она.

Но как же Ему должно быть одиноко! Один, всегда один! Воли народной родитель и самого народа тоже, отец всему и вся, однако же – как перст. Врагам неприступен – но и близости дружеской лишён. Любим до преклонения – а самому-то и некому голову на грудь склонить. Боготворим – а сам-то без Бога над головою.

Тяжела ноша – волю народную родить и вершить. И тяжко Ему до вопля и скрежета зубовного, а порой и до смерти, но – несёт, несёт. Исполин. Светоч. Солнце наше и небо наше.

Неси, Владыче! Только не оставляй стараний своих. Только не оставляй – нас. Будь, только будь над нами. Тебя славим, Тобою живы. Твоими словами сыты, Твоими взглядами счастливы.

А уж мы для Тебя – всё! Уж мы – и землю пахать, не до седьмого пота, а до сорок седьмого. А велишь – ту землю топтать, хоть на парадном марше, а хоть и на настоящем. Уж мы – и рожать, не по числу, а покуда чрева женские не изотрутся в паутину. А велишь – детей тех, в Твою славу рождённых, Тебе же и отдать. Уж мы – Тебя воспевать, хором великим, дружным, яростным. Уж мы – и плясать, и писать, и фильмы снимать, и ловить в одном только взгляде Твоём любые Твои желания.

А уж себя мы – в прах! Уж мы сумеем, Ты не сомневайся. Отче, Отче, верь нам. Веками научены – века наперёд и помнить будем. Уж мы сумеем – и пылью лечь, и в глину превратиться, и песком рассыпаться. Топчи, мни каблуками – от нас не убудет. Потому как мы – волосы на голове твоей. Сколько упадёт – столько и опять вырастет. Мы – семя Твоё несметное, извергаемое без счёта. Сколько пропадёт – столько и опять народится. Топчи и извергай, Отче! Топчи и извергай.

Иначе – не живём. Иначе – страшно. Иначе – мы будем не мы. А кто тогда?..

Тиссэ с коллегами крутят ручки аппаратов азартно, как заведённые, – не ведая, что снимают всего-то потоки селя.

Эйзен сидит на ящике из-под камеры не шевелясь – мышцы уже затекли на жёстком сиденье, но встать или хотя бы сменить позу не хочет. Он всматривается в далёкое лицо вождя – золотой овал на фоне багровой махины Мавзолея, – и сердце его полнится благодарностью: хотя бы один образ в оскудевшем безвозвратно мире явлен ясно и в подробностях – один светлый остров посреди кипящей лавы красного и чёрного.

Энтузиазм: Симфония страха

Как бы Вас ни унизили,

Как бы Вы ни устали,

Помните:

Маяковского

Восстановил

Сталин.

Шумяцкого расстреляли в июле тридцать восьмого.

О факте расстрела доподлинно известно не было. Чёрной январской ночью поднялись по лестнице Дома на набережной – и за каждой дверью, мимо которой стучали подбитые железом сапоги, молчала и дышала судорожно тишина, ожидая вторжения. Но той ночью поднялись на самый верх, к Шумяцким. После обыска с изъятием увели главу семьи, некогда борца с царизмом и члена РСДРП с незапамятного года, а ныне