Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

в «Детском мире» – других игрушек октябрята и пионеры нынче не желали. Вооружалось не только пацаньё, но и девчонки – даром, что ли, имелась в фильме отважная воеводина дочь, кто билась на Чудь-озере похлеще мужиков, а наградой получила самого весёлого из них в законные мужья?!

В спортивные кружки по всему Союзу хлынула молодёжь – хотели, однако, не бегать в противогазе или с винтовкой, а скакать и биться на саблях. Секции ГТО устали объяснять, что выездка и фехтование не входят в нормативы, да и взять лошадей для всех желающих неоткуда.

Имена Александр, а заодно и Александра стали так популярны, что называли ими не только новорождённых: в ЗАГСы повалили желающие сменить данное при рождении имя на новое, модное.

Актёр Черкасов, что и раньше слыл кумиром юных советских дев, перестал пользоваться метро – невозможно стало из-за толпы желающих взять автограф «у Невского».

Правда, имелись в стране и граждане, кому лента прописала унижения, отныне и на многие годы вперёд, – не по злой воле режиссёра, а просто по несчастью принадлежать к своей национальности. Рождённые в немецком Поволжье теперь часто слышали вслед: «Немцев воевать надо…» – с неповторимо пафосными черкасовскими интонациями. А коренные жители Татарии – «Немца разбивши, и за татар можно взяться». Было тех и других совокупно не более трёх миллионов – число ничтожное, которым и пренебречь не грех.

Полстраны встречала новый – тысяча девятьсот тридцать девятый – год в кольчугах и «луковках» с бармицами: кольчуги плели из канцелярских скрепок ночи напролёт, ибо дело кропотливое необыкновенно, а шлемы лепили из папье-маше и покрывали серой гуашью. Самые умелые щеголяли в «железной» княжеской полумаске для битвы. Носили доспехи и парни, и девчата; да и взрослые были в праздничную ночь вооружены, то бишь наряжены, до зубов – князей на маскарадах было больше, чем банальных снежинок и снегурок, вместе взятых. Даже корпулентные дамы с химическими кудрями и пучками-«кексами», на ком «скрепочные» кольчуги смотрелись бы вряд ли, и те ухитрились нарядиться по моде – купчихами да боярынями; при этом на кафтане или шапке непременно вышивали какую-нибудь бестию: грифона с когтищами, оскаленного льва, – чтобы не быть заподозренными в отсутствии воинственности.

Однако в новом году случилось внезапное. С трудом изготовленные костюмы вдруг обернулись идейно неугодными: во внешней политике произошёл крутейший поворот (или разворот?) – Советский Союз и Германия подписали договор о ненападении. Только что извечные враги, русский и немец, вдруг были объявлены друзьями. А картина Эйзенштейна – самая популярная, самая народная его работа, в кои-то веки понятая и принятая соотечественниками, от колхозников до профессуры, чемпион проката и цитируемости, истинный «киношлягер всея Руси» – эта картина была изъята из кинотеатров по соображениям дипломатии.

Крутой вираж требовалось поддержать идейно: показать и доказать – и количество, и качество исконной дружбы двух народов. Вскоре после подписания высокого договора и снятия «Невского» с проката Эйзену было предложено поставить в Большом оперу Рихарда Вагнера «Валькирия»: «А попробуйте-ка себя в опере, триумфатор вы наш, чем чёрт не шутит?!» Эйзен сразу же согласился.

Бабеля расстреляли в январе сорокового.

В угольный час ночи – а по-иному и не бывало почти – заехали сперва на Таганку, за женой. После уже – в Переделкино, за мужем. Верно, боялись, что бывший кавалерист Первой конной будет обороняться припрятанной шашкой или револьвером. На голос жены Бабель открыл, сопротивляться не стал.

Обыскали дачу. Изъяли пятнадцать папок рукописей и восемнадцать записных книжек с блокнотами – всё неопубликованное.

В соседних домах свет не загорался, но занавески в тёмных окнах трепетали по всему посёлку. Женщины таращились в слепую тьму, а их литературные супруги который раз перепрятывали накопления за жизнь – собранные материалы и черновики. Схроны были ненадёжны – грядки с цветами да бочки с огурцами, – но других не имелось.

У ворот Лубянки жену высадили из машины, а самого арестованного завели внутрь. Больше они не виделись.

Отправили сразу в Сухановку, на спецобъект для «колки» особо крепких орешков. Некогда боец Гражданской и военкор Бабель не сдавался там немыслимые десять дней – десять дней отрицал вину на допросах, что длились по трое суток и перемежались не сном, но отключением сознания от переносимой боли и бессонницы.

Он отлично помнил свой давний диалог с тогда главой НКВД Ягодой: «Генрих Григорьевич, скажите, как надо себя вести, если попадёшь к вам в лапы?» – «Всё отрицать, какие бы обвинения мы ни предъявляли, говорить „нет“, только „нет“, всё отрицать – тогда мы бессильны». И потому продержался дольше остальных. (Ягода, когда пытали уже его самого, продержался больше, но это не спасло от расстрела. Как не спасло и его преемника Ежова; этот, кстати, попал в Сухановку почти одновременно с Бабелем и почти одновременно с ним был казнён – главных палачей отстреливали едва ли не чаще поэтов-писателей.)

На одиннадцатый день Бабель признал, что шпион – французский и австрийский одновременно. Ещё антисоветчик, троцкист и террорист. Что товарищи его по кино и литературе – вредители, все по списку, включая Эйзенштейна. Всё подписал.

Узнает ли кто-нибудь и когда-нибудь, что делали с ним в эти дни?

Сам он понимал, что посажен за доброту. Мягкое сердце его обросло коростой военного опыта ещё в конармейской юности, но сохранило способность ужасаться. Это утраченное многими умение и подвело. Ужас неспособного к ожесточению сердца сочился из каждого его напечатанного рассказа о Гражданской. Искренне восторгаясь революцией и её сынами, Бабель не мог не содрогаться от них же.

Его красногвардейцы – не фарфоровые солдатики. Мародёры и грабители, дураки, лиходеи, истерики припадочные, драные иисусы христы, с лицами сырыми и красными, «как рассечённое мясо», с гангренными пальцами и вытекшими глазами, поверх которых начёсан для форсу чуб, – вот кто они. Бьют «молотом истории по наковальне будущих веков» и гадят по обочине так обильно, что «земли стыдно». Нещадно умерщвляют евреев и рыдают неделями по погибшему коню. Щеголяют кровожадностью и любуются радугой на пулемётном железе. «По злой неволе» насильничают проходящих в их жизни девушек, а в любви признаются рассказами о смерти царственных тиранов. Эдакой Красной армии никто не умел и не смел показать – из тех, кто писал, снимал и ставил. А Бабель посмел – один.

Больше того, замыслил новые книги – не абы о чём, а о столпах государственных! – одну про ЧК, вторую про коллективизацию. Больше того, работал над текстами, собирал материал. И представить страшно, что мог понасобирать. Немыслимо – что мог понаписать. Оттого-то и обыск с изъятием – всех черновиков и всех записей, всех клочков бумаги со следами бабелевского пера.

Узнает ли кто-нибудь и когда-нибудь, что было в тех пятнадцати папках и восемнадцати