Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Цербер тётя Паша охраняла башню из слоновой кости, которую Эйзен в очередной раз возвёл для себя – в этот раз довольно высоко, аж на четвёртом этаже, и с довольно большим размахом, аж в четырёх комнатах. Башню эту, от коврика у входа и до последнего плинтуса, он спроектировал и воплотил как выражение собственного «я» – портрет, написанный не красками, но вещами.

Те, кто бывал допущен в святилище, поначалу терялись от густоты и пестроты – предметов, стилей, цветов, а главное, заложенных во всё это идей, которые немедля принимался раскрывать перед изумлёнными гостями хозяин.

Вот вы входите в дверь, украшенную солидной табличкой «Профессор С. М. Эйзенштейн» (лакированная пластмасса, золотые буквы на чёрном фоне), и оказываетесь в прихожей, более всего напоминающей библиотеку: гардеробные шкафчики теснятся по углам и едва не трещат под натиском книжных стеллажей, что занимают всю высоту пространства от паркета (наборный дуб, укладка ёлочкой) до потолка (лепнина ампир). Книги – главные обитатели квартиры, их тут не сотни, а тысячи: стоят, лежат россыпью, утыканные закладками, закрытые и раскрытые, шелестят страницами на сквозняке – «Закройте же входную дверь! Да не стойте на пороге, проходите!» – и покрывают все стены и все горизонтальные поверхности: подоконники, столы, тумбы.

Вы послушно идёте внутрь. В столовой вас ожидает, в зависимости от времени дня, либо американский завтрак (и тётя Паша мрачно подаёт вам нашинкованные сосиски, ею презрительно именуемые «беконью»), либо европейский обед-ужин (буйабес, наречённый «бесовской ухой», и бёф бургиньон, в тёти-Пашином произнесении «говяжка по-буржуйски»). Готовить по заграничным рецептам Эйзен выучил домработницу не сам, а при помощи специально выписанных кулинарных книг – и теперь наслаждался впечатлением: когда кухарка грохает на стол сервировочное блюдо с шипящим в томатах мясом, приговаривая «бёф твою мать, Эйзен!», вы не в силах сдержать улыбку. «Эклектика! – смеётся счастливо Эйзен в ответ. – Только оцените этот восхитительный микс географии, жанров и времён!»

Столовый сервиз – кобальтово-синий фарфор. Бокалы-рёмеры для воды или чего покрепче – изумрудно-зелёное стекло. Фруктовница – красно-оранжевый фаянс. Палитра, будто почерпнутая с полотен Матисса, даёт хозяину толчок для лекции о цветовом кино – не слишком долгой, чтобы вы успели бы всё съесть, но не устать.

После вас приглашают в кабинет. Эклектика цветёт пышно и здесь. Мебель кричаще разнообразна и всё же складывается в картину: немецкий баухаус, русский классицизм, советский конструктивизм, барокко – простор для новой лекции, уже пообъёмнее, о монтаже как главном средстве искусства, а по большому счёту, и жизни в целом. Здесь африканская деревянная скульптура уживается с французскими эстампами и мексиканскими соломенными фигурками, а парчовое кресло для посетителей («Воссядьте же на него, о любезный моему нездоровому сердцу гость!») – с японским бамбуком.

На стенах – книги, книги. («Обо всём держу, кроме кино – про эту блядскую кухню я и сам всё знаю».) Стеллажи выкрашены желтоватой краской. («Ох и намучился, пока искал цвет слоновой кости! Не нашёл, пришлось мешать белую с охрой, так что цвет собственной мебели по праву называюохереневым».) Отдельная полка – издания о самом Эйзене, на всех возможных языках. («Вот ведь пишут и пишут, пишут и пишут… Когда уже устанут?») С неё же взирает и портрет Мейерхольда. («Старик у меня в каждой комнате имеется, но разный, в ассортименте. Хотел было и к тёте Паше одного повесить, а она ни в какую, мол, от „энтого диабола“ кишки крутит. Вот она, сила харизмы! Даже с фотографии – огнём жжёт».)

Рядом с Учителем – большая бутыль, внутри плавает что-то размером со средний кабачок. Что ли, кукла? Заспиртованный зародыш. Ручки-ножки поджаты, пальцы в кулачки, даже ресницы ясно различимы на сморщенном личике – дитя сформировано, однако ещё не готово к рождению, месяцев шести-семи. («А это мой сын».) Вы смущённо и сочувственно смотрите на хозяина, но тот и не думает грустить («Звали Б.Л. Зато теперь со мною неразлучен и никто ему уже ничего не сделает – какой вышел, таким и останется навсегда».)

Освещает пространство большая люстра: сперва кажется, сияет гигантский глобус, но, присмотрясь, вы обнаруживаете просто синий шар, подвешенный к потолку в окружении электросвечей. («Хороша планетка, да? Континенты неразличимы, но если вглядываться долго, то проступают. Мы с вами знаете где? Вон чуть повыше экватора муха насидела – это и есть мы».)

Синего цвета много и в соседней комнате – библиотеке. («Синий цвет располагает к размышлениям, вот и приходится всё синить, чтобы мозги лучше работали».) Здесь на стенах тоже книги, книги, книги: труды по философии рядом со сборниками карикатур, психология – с пособиями по клоунаде, логика подпирает биографии, живопись – эстетику. («А согласитесь, что контекст не менее важен, чем само произведение! Поместите-ка Фрейда, к примеру, куда-нибудь… да хоть бы и к стенограмме заседаний худсовета по кино! А? Хорошенькое выйдет соседство? Есть о чём поразмышлять?»)

Разбавлены томики портретами: Дега, Сократ, Бальзак, Эйнштейн, Джойс и ещё десяток «друзей-собеседников». Крупнее прочих – лицо Пушкина: посмертная маска из гипса, трагически-печальная. («После себя я желал бы оставить смеющуюся и буду очень стараться умереть в секунду хохота, но боюсь, не справится скульптор – из улыбки моей таки вылепит жуткий оскал».)

Самые интересные лица ожидают вас, однако, в спальне. Заглядывать туда неловко, но Эйзен буквально тащит за рукав. («Смотрите, всё смотрите, раз уж пришли! Интимные места – это же самое любопытное в человеке, мне ли не знать!») Со всех стен глядят маски: африканские, мексиканские, из Полинезии. («Кое-кто из коллег утверждает, что маски – моя суть. Эти двоечники плохо улавливают заложенные в словах смыслы: „маска“ – всего лишь прикрытие сути и никак не может являться её ядром, иначе звалась бы по-другому».)

И снова кругом – книги, книги, книги, книги: никаких точных наук, а только мифы, толкователи снов, учебники по первобытному мышлению и истории «великих ненормальных» – всё то, что пытается заглянуть в подсознательное и раскрыть загадку человеческой души. Ковёр над кроватью – и тот со сказочными зверями.

По ковру веером – открытки-фотографии, явно заграничного происхождения: юные девы, одетые святыми, с рисованными нимбами над головой, перемежаются девицами… э-э-э-э… явно недостаточно одетыми. («Приглядитесь к лицам – это одни и те же модели, то в предельно высоком образе, то в максимально низком. Возможно, обе роли они отрабатывали за одну смену, да ещё и с одним и тем же фотографом. Ох как жизненно, да?»)

Боги, божки и боженята из разных культур и столь