Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

визжать, как собака, которую плетью бьёт хозяин… я пустил в ход самооговоры в надежде, что они-то и приведут меня на эшафот…

…я от голода (я ничего не мог есть), от бессонницы (в течение трёх месяцев) и от сердечных припадков по ночам, и от истерических припадков (лил потоки слёз, дрожал, как дрожат при горячке) поник, осевши, осунувшись лет на 10, постарев… следователь всё время твердил, угрожая: «Не будешь писать… будем бить опять, оставив нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного окровавленного искромсанного тела». И я всё подписывал… Я отказываюсь от своих показаний как выбитых из меня…

Через полвека узнают многое. И номер камеры в Бутырке, где оканчивал дни, – триста пятая, в Пугачёвской башне. И номер дела – пятьсот тридцать седьмое. И опубликуют последний (тюремный) снимок – постаревшего до неузнаваемости Мастера, со вмятиной на пол-лица: повреждена фотобумага, а на первый взгляд кажется – нос и щека.

Узнают пофамильно тех, кто был в одном списке на расстрел, – все двадцать три человека, с именами-отчествами и годами рождения (Мейерхольд – самый старший в группе). И имя подписавшего тот список – узнают тоже.

Узнают, что кончали гения в той же Бутырке; спецкамеры для казней были там вполне удобны – имели в полу желобок для стока крови. Что утилизировать повезли в Донской крематорий, чья печь, по утверждению журнала «Коммунальное хозяйство», давала «пепел высокого качества». И что свалили тот пепел в общую могилу, где гнили невостребованные прахи.

Прах Карла Казимира Теодора Мейерхольда (именно так был наречён при рождении) – напарника Фокина и Головина, Станиславского и Комиссаржевской, Дейнеки и Родченко, постановщика Ибсена и Лермонтова, Блока и Дюма, Эрдмана и Метерлинка, народного артиста Советской республики и её почётного красногвардейца – этот невостребованный прах упал в ту же яму, одну на всех, где уже покоился пепел Бабеля. Вот и встретились.

Их прахи останутся неразлучны – как и всех, кто полёг рядом. Вояки и поэты, таланты и самозванцы, герои и не очень – все, кто творил революцию и пел её, кто молился ей и был её пророком, – все они встретились здесь, по последнему общему адресу, и навеки стали друг другом. Неземной Пьеро в «одежде нежной белизны», на длинных стеблях-ногах и с тонкой дудочкой в ладони стал маршалом без страха и жалости, что химическими бомбами травил крестьян. А командарм Адонис, в шинели с алыми звёздами, не знавший поражений в бою и любви, – писателем-евреишкой, лысо-морщинистым, как гриб, и абсолютно гениальным. В монастырской грязи каждый стал каждым – не разъять, не развести и не размежевать.

О слиянии этом пепельном через полвека тоже узнают. И протоколы допросов Мейера издадут, вместе с последними письмами. И палачей – проклянут поименно.

Всё узнают. Или почти всё.

То, что останется в тени через полвека, выйдет на свет через век. А что будет скрыто и через сто лет – обнажится через двести. Правда умеет жить лишь обнажённой.

Покаяние

Пророк ли он

Или порок,

Его не пустят

На порог.

Дзига Вертов. 1947

Более всего на свете он хотел бы снять фильм о любви. Не о юношеском пыле, что взрывается фейерверком и сгорает скоро. Не о страсти, что поджигает зрелые сердца и ломает судьбы. А о любви созидательной, любви как путеводной нити через жизнь – с отрочества и до конечной минуты. О любви-холсте, на котором вышивается судьба. О любви-истоке, из которого вытекают другие любови, привязанности и симпатии.

Пушкин и Екатерина Карамзина – Поэт и Прекрасная Дама[8]. Он лицеист. Она в два раза старше, замужняя жена, многодетная мать. В нём загорается то ли мужское чувство, то ли ещё сыновье, а то ли уже восторг поэта перед красотой и добротой мира. Или, очевидно, всё это одновременно. Он страдает – и пишет стихи, стихи, стихи.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;Печаль моя полна тобою,Тобой, одной тобой…

Эту свою утаённую любовь поэт пронесёт через годы. Она даёт ему силы, питает вдохновение и воплощается в сотне других женских образов: поэт-донжуан пылает ко многим, на некоторых даже и женится, но любит одну, недоступную.

…Унынья моегоНичто не мучит, не тревожит,И сердце вновь горит и любит – оттого,Что не любить оно не может.

Перед смертью – конечно же, на дуэли, – он желает видеть свою единственную. И умирает, не смея произнести её имя, но повторяя беззвучно, вместо молитвы… Такова версия. И как же это прекрасно!

И как непонятно. Никогда Эйзен не любил женщину – ни мать, ни иных. Череда его любовниц – и настоящих, и мнимых – была длинна, как очередь в ГУМ за импортными галошами. С некоторыми (Ириной Мейерхольд) отношения разворачивались годами, от юности и до зрелых лет, через браки с другими людьми. С некоторыми (Мари Сетон) эмоции консервировались в письмах, также годами, лишь изредка освежаясь свиданием. С одной (Перой) дело дошло до формальной регистрации «акта гражданского состояния». Но ни единого раза и никому Эйзен не мог бы сказать искренно «люблю». Из женских уст он слышал это слово тысячу раз, но повторить не умел. Фильмы свои любил. Женщину – ни разу.

Эта часть жизни была ему недоступна, увы. Виновна ли в том предательница Мама́, с её неспособностью одарить любовью единственного сына? Или он сам, истерик-интеллектуал, кто спрятался от мира за беспробудным творчеством и таким же умствованием?

Да, ему бы хотелось познать любовь к женщине. Пусть не такую всеобъемлющую, как у Пушкина, и не такую долгую, как у Гёте, и не такую плодотворную, как у Петрарки, – всего этого уже не успеть, жизнь почти пройдена, – но познать. Но – любовь. Обидно было бы остаться обделённым.

Может, Пушкин его научит любить? Может, работа над картиной станет работой над собой – и в конце её Эйзен распечатает себя, как бутылку шампанского, чтобы под занавес жизненной драмы насладиться неизведанным?

И может, картину о «солнце русской поэзии» даже разрешат сделать? Что иное способно рассказать о величии отечественной культуры, как не биография её главного героя и мученика?

И как захватывающе было бы открывать законы любви, сочетая это с исследованиями цвета в кино! Краски давно уже плеснулись на чёрно-белый некогда экран, и цветовые съёмки нынче не редкость. Однако до сих пор использование их остаётся бездумным аттракционом для зрения, не более. Картина же о любви и поэзии предлагает простор для творческих открытий; а о любви и поэзии Пушкина – простор необозримый.

Под голубыми небесамиВеликолепными коврами,Блестя на солнце, снег лежит;Прозрачный лес один чернеет,И ель сквозь иней зеленеет,И речка подо льдом блестит.

Готовые же кадры! Движение камеры, крупность плана, визуальные акценты – всё продумано. Расшифруй рифмы,