Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

же разнообразных материалов населяют изголовье кровати и свободные пятачки на стеллажах – стоят при этом густо, плечом к плечу, словно добрые товарищи на демонстрации. Гигантский шандал-семисвечник служит подставкой для галстуков – любовь хозяина к ярким цветам делает всю конструкцию похожей на языческое дерево-алтарь. А резные херувимы-пухляки держат в ручонках эйзеновские подтяжки. («Всё, что вам нужно знать о моём отношении к религии».)

После финальной лекции – о мистическом сознании или о сочетании «верха» и «низа» в произведениях искусства – вы наконец покидаете эйзеновскую обитель с распухшей от впечатлений головой и осознанием, что последняя пара часов была одним из самых интересных переживаний вашей жизни. Спускаетесь по лестнице, выходите из подъезда. Вокруг – унылая серость почти Подмосковья. Вдали – одинаковые кирпичные коробки «Мосфильма». Люди – такие же одинаковые, советские, – спешат по улицам, не догадываясь, что над их головами на последнем этаже типового дома высится башня из слоновой кости, зубцами пронзая облака и достигая космоса, распахнув окна для света звёзд и пролетающих мимо комет и вывесив праздничные флаги для всех, кто способен хотя бы самую малость оторваться от притяжения Земли.

Наблюдая своё отражение – случалось нечасто, смотреться в зеркала не любил и дома у себя не держал, – Эйзен удивлялся: холён, упитан, одет с лоском, глядит уверенно, словно и не он это, а кто-то другой, даже и не из жизни, а из киноленты про хорошего советского чиновника. Но, судя по всему, это был всё же он, Сергей Эйзенштейн: рост сто шестьдесят два, вес восемьдесят четыре, возраст сорок три. Отец семерых детей – двух мёртвых фильмов и пятерых пока ещё живых.

Желудок больше не мучил, нервишки тоже: истерические срывы стали редки и незначительны – даже и не срывы, а колебания настроения, вполне допустимые публично. У врачей была к нему единственная претензия – лишний вес. О болях в сердце им не рассказывал.

В груди болело – уже не иглами кололо, а жало твёрдо и подолгу; от крепкого пожатия этого, бывало, проступала испарина. Жало не само по себе, а только в моменты, когда работал над очередным сценарием, – исключительно в эти минуты. Сюжетов, не воплощённых в картины, случилось за последние годы достаточно; они проходили через его рабочий стол, руки и голову, никак при этом не задевая души, а в сердце если и отзывались, то только физической болью – похоже, миокард его противился кинематографу.

Лечился сам, тайком от окружающих женщин, – открывал альбом. Вырезки о самом себе давно уже потеряли над ним былую власть, но ещё имелось на последней странице одно (также последнее?) действенное средство – листок, испещрённый мелким почерком. Письмо Зинаиды Райх, жены Мейерхольда.

С письмом этим случилась история странная, почти мистическая. Как только Мейера арестовали – после закрытия его театра ареста этого со страхом ждали все вокруг, кроме него самого, – близкие Мастера кинулись прятать архив. А куда спрячешь? Писем, дневников, мемуаров, и фото, и авторских либретто так много, что никакой сундук или ящик не вместит. Да и найдут спрятанное непременно – такую гору бумаги в цветочную кадку не прикопаешь, за притолоку не укроешь. Стали ломать голову, кто бы мог приютить. И решились просить Эйзена – не лауреата всех возможных премий и худрука «Мосфильма», не профессора ГИКа и известнейшего советского режиссёра, а бывшего ученика.

Он согласился сразу. Сперва приехал сам – с большим холщовым чемоданом, куда сложили наиболее ценные вещи и бумаги. Этот битком набитый чемодан Эйзен еле поднял, но выкладывать ничего не разрешил, кое-как уволок с собой. В тот раз приехал без шофёра (лишние глаза и уши на «эвакуации» не нужны) и потому тащил увесистую кладь лично, через всю Москву, к себе на Потылиху. Трясся в трамвае, обнимая ногами драгоценный груз, и думал о том, как похоже пробиралась к нему когда-то и храбрая Фирочка Тобак со спрятанными на груди вырезками из «Бежина луга». Привезённую домой «контрабанду» запихнул под кровать, аккурат где изголовье, – теперь Эйзен спал, почти буквально положа голову на наследие Учителя.

Основной же архив разместили в Кратове. Однажды вечером у дачи Эйзена остановился грузовик с надписью «Мебель», и рабочие в спецовках перетаскали из машины в дом полдюжины заколоченных фанерных ящиков. На каждом было выведено крупными буквами: ХРУПКО! Принял поставку Эйзен (Мама́ была предусмотрительно выслана в кремлёвский стационар на пару дней проинспектировать застарелые болячки). Велел отнести поклажу на второй этаж.

Когда грузчики убыли, задёрнул в доме занавески. Выложил из ящиков содержимое – кипы бумаг, папки-сшиватели, альбомы, связки писем и фотокарточек заняли весь пол, – а фанерную тару кое-как разломал на куски и вынес на дровяной склад. Новоприбывшее решил не хранить отдельно – уж слишком велик был архив, – а растворить меж своих вещей: расставить по стеллажам промеж своих книг, разложить по сундукам меж своих рисунков, распихать по-над своими шкафами. Эйзен занимал в доме весь второй этаж, а Мама́ обитала на первом, без права подниматься наверх к сыну, и можно было не волноваться, что она ненароком заметит прибавление вещей в сыновьих комнатах.

Как решил, так и сделал. Работал в течение полутора суток, без перерыва – есть и спать не хотелось вовсе. Управился бы и быстрее, но каждый взятый в руки листок, исписанный рукой Старика, и каждая его фотография вызывали такое волнение, что приходилось часто прерываться – сбегать на улицу и охлаждать на ветру пылающие лоб и щёки. Ночью, продолжая разбор при свете керосиновой лампы, Эйзен даже принял аспирин – показалось, что поднялась температура.

К утру третьего дня всё было готово. Теперь записи Мейера лежали на его, Эйзена, записях; либретто одного прислонились к либретто другого; а фотографические лица Мастера многажды прильнули к портретам Ученика. В этом было что-то глубоко интимное – даже ещё более, чем сон на подушке из архивных бумаг.

Эйзен хотел было уже ехать на Потылиху и там завалиться наконец в кровать, но вернулась из города Мама́ – привезла свежайший слух, который отбил всяческий сон: жену Мейерхольда Зинаиду Райх убили в собственной квартире. Красавицу с резными губами, на которых в любое время дня и ночи багровела помада, и персидскими глазами, обрамлёнными угольной тушью; актрису с гибкими руками балерины и кабаретно-хриплым голосом, второе, женское, «я» Мастера, его временами совесть, а временами тень – её проткнули ножом какие-то неизвестные, семнадцать раз. Скончалась на месте, задолго до того, как труп обнаружили соседи. Знает об этом и шепчется с ужасом вся богемная Москва.

Он уехал-таки на Потылиху и завалился-таки в кровать, но заснуть не сумел. Думал не об убиенной,