Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

поймай ритм – и снимай, снимай! Пойми цвет не как физическое свойство объекта, а как художественное. Расскажи цветом – его интенсивностью, оттенком, временем появления в кадре и сочетаниями, его разворачиванием на экране, положением и формой окрашенного им объекта – всем этим расскажи о смыслах. Возвысь палитру до уровня музыки и преврати в часть звуко-зрительной симфонии.

Смешно признаться, но Эйзен дорос-таки до «соловьиного лиризма», что отчаянно бранил в молодости. А вернее, и не до лиризма даже – до человечности. После скифского, по собственному выражению, «Александра Невского» и провальной «Валькирии» ему отчаянно хотелось бы, по собственному же выражению, сделатьa human thing – тонкую прекрасную вещь, сотканную из нежности и печали, трепета и мягких рифм. Из небес, расшитых «частыми звезда́ми», и серебрящегося волнами снега, и «клоков зимы» на дубовых ветвях, и морозного румянца, и предчувствия весны. Из писем, пунктиром сшивающих годы, и нерушимой взаимной приязни, согревающей лучше любой страсти. Из чести и достоинства, преданности, оберегания друг друга и самых высоких клятв. Из воспоминаний о единственно возможном поцелуе – в тыльную сторону ладони, при встрече или расставании… О, как же хочется работать!

Образ врага – вот о чём Эйзену предлагалось подумать. Очередной фильм требовался быстро, и не было сомнений, что режиссёр справится. Биография Ивана Четвёртого, в народе прозванного Грозным, была необходима для исторической реабилитации важной фигуры. И уж кому доверить это возрождение из тьмы веков, как не тому, кто давно перешёл с Историей на «ты»? Кто смыслы политические обоняет лучше самой чуткой охотничьей собаки? Кто мастерит умело, так что восторгаются твореньями и стар и млад, от сохи и до профессорской кафедры?

Исходил заказ с самого верха – от того, кто только что благосклонной рукою зажёг погасшую было звезду режиссёра. Передал послание Жданов: «Попробуйте, товарищ Эйзенштейн. Партия вам доверяет». Эйзен согласился – не сразу, а поразмыслив секунды полторы.

Придя домой, отвернул к стене посмертную маску Пушкина – слепок из гипса вот уже много месяцев белел на книжной полке. Подумал – и отставил на полку повыше. Подумал ещё – и хотел было вовсе запихнуть на шкаф, чтобы убрать с глаз, но сердце помешало – стрельнуло так, что сам едва не слетел с табурета, а маска выпала из рук и разбрызгалась по комнате сотней осколков. Такое уже не склеишь. Тем легче будет работать, утешил себя. И принялся за дело.

Смотреть на фигуру Ивана Четвёртого можно было с разных сторон. Хочешь – увидишь многоженца, садиста и сыноубийцу, фигуру инфернальную, будто сошедшую со страниц самых жутких сказок Средневековья, ещё не облагороженных милосердным пером редактора. Так смотрели на царя Антокольский, и Репин, и Васнецов, да и вся прежняя культура, да и вся прежняя историческая наука.

А хочешь – разглядишь в той жестокости железную твёрдость, без которой немыслимо строение огромного государства; для убиения жён и соратников найдёшь аргументы, и вполне весомые; а истребление собственного народа назовёшь и вовсе смутным сочетанием слов, которые ничего не объясняют, а только прикрывают, – исторической необходимостью.

Хочешь – восхитишься мощью, что мечом и огнём прокатилась и по татарской степи, и по Волге до самого устья, и по всему Уральскому хребту, и аж до сердца Сибири добралась, и всё покорённое к Руси присовокупила; а хочешь – ужаснёшься, сколько крови то покорение стоило. Хочешь – пленишься волей, что целое боярское сословие под нож пустила и духовенству кадык прищемила; а хочешь – содрогнёшься.

Эйзен понимал, какой ракурс ему предлагается. И понимал, что настройка оптики необходима острая. Что ж, выразительные ракурсы – авторский стиль Эйзена, ещё со времён «Потёмкина».

Как и создание ярких врагов. Главный зритель страны не смыслил в законах искусства, но законами реальной политики владел виртуозно, знал: чем чернее предстанут окружающие недруги, тем белее и невиннее – сам герой. И потому Вражда – не Дружба, не Любовь, не Милосердие или Созидание, а именно Вражда – виделась главной компонентой фильма, его художественным решением и скрепой.

О, сколько же врагов было нынче у Советской державы! Карикатуры в многотиражках рисовали их вполне наглядно. Пряча под котелками сальные лохмы, ползали по Лубянке-Солянке английские шпионы; вымокшие в чае и виски усы их волоклись по земле, а распухшее от эля пузо оставляло борозды на брусчатке. Немцы змеями вились по деревьям и фонарным столбам; их кожаные шорты шуршали, челюсти бульдожьи клацали и лили слюну. Румынские лазутчики, чернявые, что грязь, летучими мышами роились по крышам Остоженки, а белобрысые польские моли – по чердакам Никольской. Чуть реже встречались финские и греческие агенты, японцы и болгары, латвийцы и эстонцы. Попадались и вовсе редкие тати – иранцы, французы, итальянцы. Весь мир ополчился на юную страну – окружили, как волки мирного зверя. Хуже засланных врагов были только изменники – те, кто вредил изнутри. Эти на вид были неотличимы от своих, но дела творили чудовищные: травили зерно и скот, взрывали мосты и заводы, воровали чертежи; ночами сыпали песок в моторы тракторов и яд по водопроводным трубам; слонялись у кремлёвских стен, вожделея смерти любимого вождя.

О, сколько же врагов накопил за жизнь и сам Эйзен! Вернее, тех, с кем хотел бы поквитаться. Сделал это уже не раз и во всех своих фильмах, но мести никогда не бывает много. Метод известный: недругов политических, что обязаны быть в картине по идейным причинам, изобрази – хоть внешне, а хоть характером – похожими на личных обидчиков. Выйдет и ярко, и убедительно – загляденье, а не враги. Сколько уже снято Эйзеном пожилых женщин и матерей, уродливых до крайности. И сколько убито отцов – заросших бровями-бородами представителей старого мира. А в запаснике души лежит ещё изменник Александров, богатырь с пышной гривой и прозрачными лживыми глазами, кого вполне можно будет назначить главным предателем… Ох, знали-чуяли наверху, кому поручить историю о вражде! Творческого топлива для такой картины у режиссёра – в избытке.

И Эйзен выжимает газ: даёт сотню интервью, и выступает на конференциях, и пишет статьи, и вещает с кафедры – о новом своём фильме, где наряду с «прямолинейным, принципиальным, решительным и непоколебимым руководителем», «поэтом государственной мысли XVI века» Иваном Грозным «рельефно» будут показаны его враги, «полнокровные персонажи со страстями и чувствами». Картина, мол, будет снята рекордно быстро и сдана к двадцатипятилетию советской власти. Он грызёт материал, выискивая зёрна для выращивания «гиганта из славного прошлого» и сплёвывая в сторону ненужное (тиранию, извращения, массовые зверства, террор). Строчит Жданову, скрупулёзно проясняя заказ: какие именно деяния царя необходимо отразить в картине, политические связи с какими именно странами подчеркнуть; а также… а