Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

нафталин: массовка, осветители, бутафоры, главгерои – все без исключения. Витязи называли его ласково «нафталинушко». Рыцари, соответственно, das liebe Naphtalin. Ливонская духовная братия, от епископа и до служек, придумала и отслужила целую мессу в честь Naphtalene sancta под звуки портативного органа и взмахи крестов из реквизита. Фразы «Эх, нафталинчику бы!» и «Нафталином клянусь!» звучали на Ледовом побоище чаще прочих. Самые дерзкие бросались в битву с любимым словом на устах – на камеру пришпоривая коней или замахиваясь мечами-копьями, орали: «За нафтали-и-и-и-ин!» Эйзен и ассистенты рукой махнули запрещать: при массовке в полторы тысячи такие запреты не работают.

И вдруг – нафталину не завезли…

Отзвонив не только директору фабрики, но и его начальникам вплоть до наркома лёгкой промышленности («О срыве съёмок ввиду недостатка нафталина доложу Сталину!»), Эйзен кладёт трубку и вздыхает обречённо: «Сегодня работаем соль». В ответ стенают обе армии, русская и ливонская: «Только не это! Tol'ko nje eto!» Но на складе одна соль и имеется. Ещё имеются плюс тридцать на термометре и главное правило «Александра Невского»: съёмки состоятся при любой температуре.

Раскалённый «снег» посыпают солью.

– На раны мои ещё сыпаните! – бранится седовласый витязь; по красному от загара лицу его льёт пот.

– И на мои тоже, – вторит рыцарь из противного лагеря; этот, наоборот, бледен по-бумажному, вот-вот грохнется в обморок. (Крестоносцы отчего-то грохались чаще русских – латы их то ли проветривались хуже кольчуг, то ли тяжелее были.)

– Хоть в «Правду» жалуйся на нечеловеческие условия труда, – это один из «трупов», ему на обжигающей соли всю съёмку лежать не шевелясь.

– Я без нафталина сам не свой. Нам, князьям, нафталин за вредность полагается, – это уже Невский, в роскошном стёганом плаще поверх железной кольчуги и железной же полумаске поверх шлема.

– Отмени съёмку без нафталина. Князь ты в конце концов или не князь? – кто-то из лапотников, шуба до пят и малахай по брови.

– Отставить разговоры! Начинаем работу! – это Эйзен в мегафон.

Однако начать – не получается.

Сперва подводят ливонцы: целая рота, словно по команде, бухается-таки с коней оземь, издавая лязг, царапая и без того уже обшарпанный «наст» и собственные доспехи. Когда медсёстры стаскивают с обморочных шлемы – не изящные русские «луковки», а крепкие немецкие «вёдра» с прорезями для глаз, – выясняется, что все упавшие женского пола, причём довольно юные, от силы лет восемнадцати.

– Почему у нас рыцари – бабы? – вскипает Эйзен.

– Потому что институт физкультуры нынче одних девок в массовку прислал! Не витязями же их обряжать – чтобы и мордашки наружу, и все прочие формы из-под кольчуги торчали! Под латами-то хоть женской сущности их выпуклой не видно, а под «вёдрами» – лиц!

Пока выкорчёвывали из доспехов женщин, накатила новая напасть: откуда ни возьмись налетают мухи. Полторы тысячи потных донельзя человек и почти столько же потных конских крупов – чем не добыча? В Москве кусачие твари почти не водились, а вот в Подмосковье – очень даже. Налетали они периодически, и средство от них было единственное – ветер (не киношный из ветродуя, аnaturelle). Приходится ждать, иначе не миновать в кадре насекомых, что в крепкий мороз будут ползать по лицам, выискивая лучшее место для укуса.

– Разреши хоть раздеться-то, ирод! – бухаются в ноги Эйзену крестьяне. – Не вели гибнуть, а вели купнуться в Чудь-озере и заглотить по поллитре боржома!

Главреж не разрешает, ждёт ветерка – вот-вот уже дунет, сейчас.

А когда тот просыпается-таки и уносит крылатых, случается третье несчастье: отказывают самые терпеливые актёры, что мужественно выносили прежде и жару, и жажду, и мушиный налёт, – лошади.

Эйзен сперва и не понимает ничего. Ну заржала пара громче обычного, бывает. Ну забеспокоилась, постучала копытами – и в одном лагере, и в другом. Но вот уже и не пара, и не тройка, а добрая часть кавалерии не стоит смирно – кружит волчком на месте, дёргая копытами и метя хвостами, словно танцуя диковинный звериный фокстрот. Всадники обескуражены: хлопают по крупам, кричат – бесполезно. Животные не слушаются, как обезумели.

– Не давайте им лизать землю! – орут ошалело конюхи. – Дёргайте поводья, не давайте клониться книзу!

Но поздно: привыкшие скакать по несъедобному, лошади ошалели от обилия ароматной соли под ногами и уже успели нализаться всласть вперемешку с остатками нафталина, соды, мела и белой краски.

– Кирдык съёмке, – вздыхают крестьяне.

И оказываются правы: не проходит и минуты, как половина зверья – что с русской стороны, что с иноземной – слабеет желудком и категорически непригодна к работе. Больше того, через какое-то время непригодной оборачивается и вся площадка – все тридцать две тысячи квадратных метров превращаются из снежного поля в огромный лошадиный лазарет.

– Уведите больных животных, – обречённо просит Эйзен, уже понимая, что их, пожалуй, больше, чем здоровых, и что день пропал, и что отмывать площадку придётся всю ночь, а то и завтрашнее утро. – И приведите здоровых уборщиц. Съёмочная группа и актёры – в отгул.

Решил, что отныне работает с одним только нафталином, без исключений.

Словно в подтверждение, рядом возникает группа латников – актёры второго плана, из молодых, со щитами и копьями наперевес.

– Сергей Михайлович, мы, пока ждали, песенку сочинили на злобу дня, – хихикают. – Послушайте-ка!

И, держа ненужные уже шлемы под мышками, поют взахлёб, широко раскрывая рты и помахивая копьями:

О нафталин!Ты триедин:От жары,ХандрыИ дурной игры.Для гримёра – ты.Для актёра – ты.И для режиссёра,конечно, – ты.

Эйзен улыбается – эдакому тексту как не порадеть? – и взбодрённые поддержкой рыцари горланят усерднее:

Не покидай,Надежду дай.Без нафталина —Не жизнь, а тина.

Эйзен жестом приглашает певцов следовать и идёт вон. Он шагает по площадке, заполненной суетящимися людьми и страдающими животными, а позади него, аккурат над головой, плывёт песенка.

Без нафталинаИскусство – мука.А с нафталином —Чудная штука.О нафталин,Ты триедин.В искусстве —Главный господин.

Боевик «Александр Невский» был снят за считаные месяцы, едва не побив рекорд «Броненосца», и уже в конце тридцать восьмого выскочил на экраны. Успех его превзошёл не только надежды, но и самые дерзкие фантазии создателей.

Весь Советский Союз – от первого тракториста на Рязанщине и до последней астраханской рыбачки, от хранителей Гур-Эмира и до смотрителей Эрмитажа, – вся страна встала в очередь у кинотеатров. Ходили на картину по три, пять и десять раз, чтобы только увидеть, как легко можно изрубить в капусту вражеских латников, казалось бы закованных в неприступную броню, а их же конников – пораскидать оглоблей, словно болванки для лапты. Чтобы только услышать призывы, будто обращённые из глубины веков к советскому зрителю.

– Бить будем! – рубил с плеча экранный князь. – Без меры бить будем!

– Бу-у-у-у-у-удем! – отзывалась публика в зале.

– Бей немца! – конкретизировал князь.

– Бе-е-е-е-е-ей! – улюлюкали зрители.

Дворовые мальчишки играли теперь не в абстрактную войнушку, а «в Невского». Древнерусские картонные шлемы и картонные же мечи стали самыми продаваемыми