Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Было про ту далёкую эпоху известно мало, а снято-написано и того меньше. Значит, как снимет Эйзен – так и запомнит советский зритель князя Александра Невского; как расскажет Историю – такой она и будет. Эйзен не превращал теперь Историю в искусство, а создавал её – сам, на съёмочной площадке и монтажном столе, да так, чтобы эфемерное вчера стало крепкой подпоркой для сегодня – словом, хорошо создавал. Эйфории по этому поводу не испытывал – на самоупоение не хватало времени.

И в остальном у него тоже всё было – хорошо, очень хорошо. Депрессия ушла, а вместе с ней и нелепые игры мозга: ясность восприятия вернулась, и чёткость сознания, и зрительный контраст. Никаких более красно-чёрных видений и путаных фантазий – зрение служило ему отменно, а сознание и того лучше. Страдая об убиенном «Б.Л.», Эйзен так близко подошёл к границе безумия, что едва не остался по ту сторону, и теперь хотел единственно: работать. Это было всё, что умел: жить не умел, а работать – очень даже.

Понимал, что уже завтра «Невского» могут закрыть – или в последний день съёмок, или на стадии монтажа; что лента может не пройти цензуру или выйти на экраны и тут же исчезнуть из проката; что финальные позитивы могут искупать в кипятке и щёлочи, превращая в помои режиссёрские труды и месяцы жизни. Эйзен проходил эти круги не раз и выжил – значит, выживет и в следующий раз. И это было хорошо.

Мир кино лихорадило – чиновники от культуры исчезали по ночам, на места канувших в Лету садились новые. Следить за каруселью было утомительно, и Эйзен перестал, тем более что «Невского» новенькие не трогали – попросту не успевали. И это было тоже очень, крайне, предельно хорошо.

На вопрос «Как дела?» Эйзен теперь впервые за жизнь искренне отвечал: «Хорошо». Иногда даже: «Хорошо!» А временами: «Хо-ро-шо!»

Сталин прочёл сценарий «Невского» и лично отрезал финал со смертью князя, оставляя героя в живых, – и хорошо.

ГИК снова пригласил Эйзенштейна преподавать, словно и не было стыдной паузы после разгрома предыдущих фильмов, – и это хорошо.

Три главные женщины Эйзена – Pearl, Телешева и Мама́ – устали дуться на него и друг на друга, смирились с причудливой конструкцией тройственной общей жизни – и это тоже очень хорошо, втройне хорошо.

Сам же Эйзен снимал – денно и нощно, не покидая павильонов «Мосфильма» и натурную площадку, не думая ни о чём, кроме очередного фильма; не прерываясь на выходные и праздники, едва делая паузу даже на кофе (всё – на ходу, на бегу, стоя); не меняя одежду и не бреясь, а моясь изредка в подсобке для рабочих. Не отпускал от себя ни Тиссэ, ни свиту студентов, что наезжали к преподавателю на съёмки поднабраться опыта; не глядя подписывал документы, что приносила Пера; не замечал вкуса пищи, эту поставляла ему Телешева; не споря глотал сердечные, которыми пичкала его Мама́. Снимал и снимал – не тормозя, а только ускоряясь; не отклоняясь от сценария и не сомневаясь, не мучаясь, не надрываясь и главное – не изнашивая себя.

Ну не хорошо ли?!

– Сергей Михайлович, нафталину не завезли!

Ужасающая весть облетает площадку мгновенно, как ветер. Стоны и проклятия, в зависимости от темперамента, исторгают все, кого она достигает, – все полторы тыщи человек. Это катастрофа. Нафталин абсолютно необходим для съёмок «Александра Невского», и без него – хоть в петлю.

– Соедините меня с директором нафталиновой фабрики, немедля! Скажите, на проводе – взбешённый Эйзенштейн!

Пока режиссёр терзает телефонную трубку, рабочая группа страдает: заветного порошка сегодня уже не видать, а значит, и день предстоит – адов…

Съёмки шли на окраине Москвы, у «Мосфильма». Натурную площадку студии – тридцать две тысячи квадратных метров – превратили в русское полюшко, вырубив для этого старый вишнёвый сад (шутки про чеховскую пьесу в первые же дни стали банальностью, а их повторение – моветоном). Насадили русских берёз (привезли в кадках отборные, из-под Сергиева Посада) и «чухонских» елей (тоже в кадках и оттуда же). Мосфильмовскому пруду назначили роль Чудского озера.

Для начала работ имелось препятствие: Ледовое побоище, как следовало из названия, случилось по льду-снегу, а нынче на дворе стояло лето, самое жаркое из возможных. Природу победили легко: залили «полюшко» асфальтом вперемешку с опилками, обильно присыпая горячую ещё массу мелом и светлым песком. Белизна вышла сносная: местами слишком гладкая (поскальзывались не то что лошади, а даже люди, особенно фифы-журналистки на каблучках), местами слишком серая (и за минуту до команды «Мотор!» ассистенты припорашивали пятна), но в целом удовлетворительная. Снятый через «зимние» фильтры «снег» смотрелся в кадре правдоподобно. Не учли только, что на жаре асфальтовые «сугробы» раскаляются немыслимо, превращая площадку в гигантскую сковороду. Но делать было нечего: средства потрачены, декорации построены. Работаем!

Эйзен трудился в робе изо льна (уже через полчаса бывала мокра от пота) и пробковом шлеме, почти не снимая чёрных очков. Тиссэ – в одних только белых брюках и хлопковой панаме (как тут не вспомнить Мексику!). А актёры – полторы тыщи массовки плюс главных героев пара дюжин – в кольчугах поверх зимних одежд, в шлемах с бармицами и латах (никакого папье-маше! всё – металлическое, кованое, для крупного плана), а ещё в шубах и тулупах (костюмеры старались отобрать полохматее, самые длинношёрстные).

Солнечных ударов и ожогов о железную амуницию случалось на площадке так много, что с краю Ледового побоища срочно организовали медпункт и посадили дежурить аж трёх медсестёр (что породило уже новую волну острот о чеховской пьесе). Охрана труда терзала Эйзена, как Невский – ливонцев: «Если от перегрева у кого-то из ваших витязей или рыцарей случится инфаркт – вы, Сергей Михайлович, лично перед судом ответите!» В обеденный перерыв и те, и другие вместо трапезы скидывали латы-кольчуги и с воплями наслаждения бросались в Чудское (оно же мосфильмовское) озеро – охлаждаться. Водоём вскипал и едва не выходил из берегов, а гримёры бежали на склад за очередными килограммами пудры: расход грима на съёмках превышал все мыслимые объёмы.

Спасение пришло откуда не ждали. Для припорашивания серости и царапин от копыт на «снегу» испробовали разные присыпки: мел, соду, соль и даже муку, – но лучше всего показал себя нафталин. Мука и мел пачкали костюмы. От соды почему-то беспрестанно чихали лошади. А нафталин – о чудное слово, что отзывается радостью в любом актёрском, гримёрском и операторском сердце на милю окрест! – нафталин покрывал раскалённую «сковородку» и снижал её температуру. Совсем немного, но снижал.

Все полюбили