Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Тут уж не отвертеться – в башне из слоновой кости не отсидеться и за маскою философа не спрятаться. И приступает к работе Эйзен – тотчас. Через три недели, на торжественном заседании в честь юбилея «Ленфильма», объявляет: мол, занялся предельно актуальным сюжетом, потрясшим накануне весь Союз, – о мальчике, кто сдал родителя-кулака советской власти и за это собственным же отцом был убит.

Там, где белизна цветущих яблонь равна белизне облаков и люди ходят по садам, как по небу.

Где клёны могучи, как дубы, а дубы – как горы.

Где месяц сияет, словно солнце, а само оно – словно пять солнц.

Где трава пышнее пышного, вода светлее светлого и ветры вздыхают едва.

Где рожь колосится щедрее щедрого, от первого дня лета и до последнего осени.

Где каждое утро красота рождается заново из тумана, а днями умножается на два, отражённая в зеркале реки, – и забредшие странники не в силах покинуть край, веруя, что очутились в раю…

…в тех дивных местах жил мальчик – с волосами-золотом, что венцом сияли на голове, и глазами светлыми, как мечта. Звали его то ли Павлик, то ли Ванюша, а то ли Стёпка, по-домашнему – Степок. То ли Морозов, то ли Теплов, то ли и вовсе без фамилии.

И был тот Степок пионером – носил на шее тряпочку цвета утренней зари. И тряпочка та была Степку дороже отца. Матери же у него никакой и не было, схоронили на днях.

Отец был – руки клешнями, нос чагой древесной, волосья двумя кустами: один вверх из черепа торчит, другой от глаз до груди разросся. Внутри же черепа – мысли чёрные, ядовитые: как бы извести советскую власть? Спать не мог, только об этом и страдал, потому как все они, отцы-деды, старичьё-кулачьё – новой жизни враги и вредители. Настырные до смерти: не верят в коммунизм, а только в бога, такого же ветхого да пыльного, как сами. Не хотят в будущее и других не пущают.

Жил Степок с отцом в избе – столь же кривой и тёмной, как родительские мысли, с бабкой-ягой и дядьями-извергами. Правда, был ещё брат-младенчик, но с этим не поговоришь – без материнского молока оставшийся, плакал с голоду целыми днями. Плохо было Степку. Одна отрада – тряпочка на шее. Глянешь на неё – изба и озарится: привидятся и Москва-красавица, град мечтанный. И заводы из стекла, и машины из алюминия. И светоч Советской земли товарищ Сталин. И новый хрустальный мир, где нет места всяким отцам-себе-на-уме, а только – детям, юным и чистым как один, с глазами и мыслями прозрачными, как у Степка.

Однажды услышал Степок секретный разговор – отец с дядьями шептались, зло антиколхозное замышляли. Пошёл он тогда в сельсовет к председательнице и рассказал ей всё. Отец возьми да узнай. И начал сына бить. Лупцует изуверски, а побои те словами из Библии пересыпает – свирепость свою оправдывает, бога в соучастники берёт. Да только не помогло это – председательница самолично в избу явилась и целый отряд пионеров привела. Спасать пришли.

От многих алых тряпочек, что сияли на детских шейках, осветилась изба. Лица пионерские в её сумраке – звёздами горят. Круглый лик председательницы – луной. Заберём, говорит, мы у вас не только Степка, но и младенчика вашего: не место ребёнку в кулацкой семье. Схватила дитё и приложила к груди – тот припал губами к соску, словно к родному, и впервые за многие дни успокоился. Накормила его женщина вдоволь советским молоком и унесла в детский дом. А Степок сам ушёл – с пионерами.

Отец от бессилия весь извёлся – и в тот же день поджёг колхозную экономию.

Дым стоял – чернущий, клубами кудрявыми до небес.

Пламя билось бешено, как отцовская злоба.

Так же яростно бились за общее добро колхозники: их могучие торсы блестели от пота, а глаза – от решимости. Вёдра с водой летели из рук в руки, сама влага – в огонь.

Кони ржали, бабы орали, земля дрожала – потушили-таки пожар.

И даже запертых на чердаке голубей спасли – Степок забрался по водосточной трубе на крышу и выпустил белокрылых. И сам, словно последняя из птиц, в своей беленькой рубашонке, прыгнул с карниза – слетел в расставленные руки пожарных.

Победили отца!

А тому всё неймётся: подослал подельников с ружьями захватить церковь. Ну, захватили. Только куда паре жалких подкулачников против целого колхозного коллектива?! Выперли их в два счёта, ещё и арестовали. А саму церковку тотчас в клуб переделывать начали, чтобы неповадно было.

Снимает девка образ с алтаря. Глядь – а сама-то вылитая Богоматерь с той иконы, круглолицая, белокожая да большеокая. Ещё и краше, чем божественная дева на деревяшке.

Ломает дедка другие иконы. Глядь – словно и не дедка то, а сам Саваоф. Борода седая-преседая, глаза мудрые-премудрые. Что на образах, что вживе – одно лицо.

Меж работающих людей болтается по церкви мальчуган. Или это ангел златовласый спустился с расписного потолка и помогает делу человеческому? Нет, врёшь, никакой не ангел! Ребёнок советский, дитя общественное – будущий пионер. На́ тебе, дитя, царский венец на кудри. Тебе жизнь завтрашнюю в стране вершить. Носи венец – отныне и пока не построишь храм коммунизма.

Смотрят работающие друг на друга и диву даются: как же раньше не замечали, что лики на святых дощечках – всего-то слабые копии их самих? Ну и кто из двоих истинный – живые доярки-трактористы из плоти и крови или их намалёванные копии?

Всем ответ понятен – кроме коварного отца. Скрылся тот давно уже от советской власти в дебрях лесных, за оврагами буерачными да болотами комариными, где ему и место, – о церкви порушенной тужит, о замшелом боге своём надруганном и о подельщиках арестованных. Не знает покоя – хочет вредить. Такова уж их чёрная суть, отцов-иродов.

Замыслил он коварство страшное, какие редко вершатся людьми, – убить собственного сына. Татью пробрался на колхозные поля, что пионеры охраняли по ночам от расхитителей, и принялся искать Степка.

А поля те ржаные-пшеничные словно и не из колосьев составлены, а из чистого золота. Дышат светлыми волнами, мерцают в ночи сквозь тени-туманы.

А туманы те молочные-сливочные – текут по-над спящей землёй как живые, то кутая её, то обнажая. И ласкают крупы пасущихся лошадей, то стелясь им под ноги, то касаясь грив. И сочатся сквозь берёзовые рощи, белое через белое.

А белизна та яркая донельзя, сияет-светится – и берестяные стволы, и лица пионеров-дозорных, и рубашонка Степка на смотровой вышке – свечами во тьме.

В ту-то рубашонку и прицелился отец-убийца.

Выстрел в тишине –