Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Это он, Эйзен, первым распахнул Библию как поваренную книгу и испёк пару фильмов по её рецептам. Затем двинулся дальше в поисках нового и неизведанного, а книга так и осталась лежать на культурном фронте, открытая ко всеобщему употреблению. И была употреблена.

Адамы и евы нового мира заполонили экраны и журнальные страницы, мозаики в клубах и барельефы в метро. Мускулистые и гладкокожие, с глазами, как полярные озёра, и улыбками, как памирские снега. Вместо пожухлого яблока – россыпь новых символов: кувалды, отбойные молоты, серпы и тракторы. Новые люди нового времени, готовые к безустанному труду и безустанной же любви. Готовые рожать вечно: уголь из шахты, детей из чрева, зерно из земли и неиссякаемый восторг из собственного сердца.

Мученики нового мира наводнили кино и живопись, театральные сцены и тексты песен. Мифы о страдании черпались из новостей и, уложенные в христианскую формулу, умножали многократно своё действие. Публика горевала – о павших от белогвардейского штыка или ножа вредителя, от кулацкого топора или шпионской пули, – но горевала только, чтобы через миг уже негодовать. И гореть ненавистью – ко всем инаким.

Главный же мученик – он же и творец нового мира, и отец всему сущему, и соль земли советской, и её солнце – предстал народу в немыслимом количестве и разнообразии. А ведь это Эйзен первым явил с экрана Ленина – не документально, а игрово: позволил себе сочинить слова и действия тому, кому поклонялись; позволил актёру сыграть того, кого почитали святым. И этим распахнул двери вымысла: теперь Ильича можно было придумывать – такого, какой нужен. Делать из него хоть воплощённую доброту, хоть сурового воина, хоть рубаху-деда, а хоть сказочного мудреца. Твори что хочешь! Вернее, чего хотят сверху. Образ Ленина отныне и вовеки – священный пластилин. А ещё – икона, которая полагается на всякую пядь пространства, где теплится хоть какая-то жизнь. (Самые зоркие способны различить, что за святым бородатым ликом мерцает на этих иконах – пока ещё слабо, предрассветно – и второй, усатый.)

Сочиняя вождя революции, так же вольно Эйзен обходился и с её событиями. Это он, Эйзен, первым презрел в кино исторический факт. Переиначивал и осовечивал, перелицовывал и подгонял. Дважды вырезал из революционных эпизодов Троцкого, как хирург вырезает воспалённый аппендикс и швыряет в таз с биологическими отходами. Теперь же этой несложной хирургией овладели многие: в отечественной культуре без мясницких навыков – никак. Главное – научиться отрезать и утилизировать: неугодные детали, факты, судьбы. А ещё – кадры, фильмы, актёров и режиссёров. Остальное – как-нибудь срастётся.

История теперь – тот же пластилин, только без священности. Мни, лепи угодное, отрывай лишнее – вот и вся недолга. Слишком уж много её, слишком сложна – от неё не убудет. Сегодня лепи одно, завтра чуть иное, а до послезавтра ещё дожить надо. Наша история – имеем и право, и силу, и согласие народное…

Наравне с Историей царил в стране и второй главный закон. Его Эйзен узнал бы в любом обличье, потому что сам жил по нему – и мучился от него – всю жизнь. Звался этот закон Истерия.

Универсальной валютой советской страны давно уже стали не рубль и не подпольный царский червонец, а эмоции. Жгучая, целиком овладевающая эмоция – с пылу с жару из горячечного сердца, мимо мозга, без малейшей примеси мысли – вот что было в ходу. Искажённые исступлённо рты и выкаченные глаза, порывистые движения и сорванный до хрипоты голос – вот что ценилось. И чем лютее были чувства, чем громче и заразительнее, тем ценились более.

За великий страх были куплены некогда продразвёрстка и коллективизация. За громадную гордость – движение стахановцев и пятилетка, законченная в четыре года. За ненависть покупались оборона границ, шпиономания и отвержение всего иностранного. За презрение и жажду справедливости – уничтожение «бывших». За детский восторг и в целом за счастье оставаться детьми – вся новая религия вместе с главными персонажами, обрядами и ритуалами.

Палитра эмоций была широка, но лучше всего торговались яркие: гнев, ужас, энтузиазм и эйфория, триумф и агрессия, ликование и оскорблённость. Неплохо разбирали азарт, а вкупе с ним оптимизм. Оттеночные чувства шли хуже – брали их неохотно, да и расходы на производство сильно больше, чем у беспримесных страстей. Гармония и нежность, печаль и раскаяние, и особенно сомнения ходили в ограниченном количестве.

Художники, живущие на острие чувств и умеющие этими острыми чувствами заражать, были в цене. Маяковский, Мейерхольд, Эйзенштейн в лучшие свои годы – что они творили, как не волнения сердца? Творения их заражали быстрее испанки, надёжнее тифа и неотвратимее холеры. Топили публику в страстях, как щенят в проруби. Толпа внимала, не умея шевельнуть ни единой мыслью, а только биться в экстазе и декламировать: «Долой!», или «Даёшь!», или «Да здравствует!», или «Смерть!». Толпа рыдала и восторгалась, чувствуя себя могучим организмом – единым, живым. И никакое умствование никогда не смогло бы заменить этого единения и этого биения общей жизни.

Театральные подмостки и библиотеки, демонстрации, площадные действа, пресса – весь культурный фронт вырабатывал нынче настроения – у народа и для народа. (Иначе зачем вообще нужна культура?) Но главной фабрикой был, конечно, кинематограф.

В Голливуде штамповали всего-то примитивные грёзы – дурман для души, анестезию для классовых страданий. В Советском Союзеproduction был налажен куда как более прогрессивно. Массово изготовлялись веселье и уважение, выпекались вера и воинственность. В гигантских количествах отгружалась надежда. Соревноваться с ней в выпускаемых объёмах могла только злоба.

Эйзен был первым, кто научился производить всё это в одной картине. Эйзен изобрёл развлечение, увлекательнее которого толпа не знала, – и придуманный для синема монтаж аттракционов сошёл с экрана в советскую реальность.

Аттракционы работали повсеместно, и кататься граждане имели право круглосуточно. Хочешь – хохочи: вот буффонады задорные, про капиталистов и попов, и карикатуры в газетах бессчётно, и скетчи в клубах. Хочешь – негодуй: вот тебе и собрания партийные, и доски с тунеядцами, и передовицы с обличениями ошибок. Хочешь – восторгайся на митингах и демонстрациях, и гордись, и благоговей. Скорби об Ильиче. Болей о мировой революции. Презирай, смакуй классовую обиду, обожай. Триумфируй! Столбеней от восхищения! И снова горюй.

Да не мелочись, беснуйся в полную масть. Все силы чувствам отдай и всего себя – до последнего волоска и последней перхоти. Не просто злись, а ярись и лютуй. Не просто бойся, а холодей от ужаса – самому чтобы в липкий пот,